https://www.amur.info/news/2015/03/19/5481

Второстепенные люди

19 марта 2015, 09:53

Семнадцать мучеников вдали от людских и прокурорских глаз годами влачат жалкое существование в стылых палатах Урушинской участковой больницы. Жуткую смесь богаделки и бесконечно заштатной больнички они называют ёмким словом «болото». Похоже, обитателям этого социального дна отсюда одна дорога – на кладбище.

Семнадцать мучеников вдали от людских и прокурорских глаз годами влачат жалкое существование в стылых палатах Урушинской участковой больницы. Жуткую смесь богаделки и бесконечно заштатной больнички они называют ёмким словом «болото». Похоже, обитателям этого социального дна отсюда одна дорога – на кладбище.

Перед поездкой в Урушу я погуглил вездесущий Интернет. «Паутина» выдала новости одну краше другой: житель Уруши убил пятерых, продали мост и котлы в поселковой котельной, школа находится в «чёрном» списке МЧС, холодно в детском саду, в компании зарезали мужика за отказ сесть за праздничный стол, наледи грунтовых вод намерзают выше подоконника. Примерно такие вехи здешней прозы выдал всезнающий Интернет за последнюю пятилетку.

Уруша – большой, как попало раскиданный посёлок. Судя по его улицам, архитектором в этих краях никогда не пахло. Населения под четыре тысячи человек, посёлок живёт в основном за счёт железной дороги. Здесь десятилетиями работает локомотивное депо, целые династии железнодорожников.

На самом излёте советской власти РЖД построило на окраине посёлка больницу. Лекарня получилась большая, её корпуса вполне тянут на масштаб ЦРБ. Пришло время, железная дорога от больницы отказалась, передав большую часть «социалки» государству.

Российский парадокс: у РЖД деньги на строительство и содержание больницы были, у целого государства их нет

Будем жить цивилизованно: мы государству налоги, оно, родимое, везёт на своих накачанных нефтедолларами бицепсах весь социальный воз.

Российский парадокс: у РЖД деньги на строительство и содержание больницы были, у целого государства их нет.

Последние «реформы» здравоохранения оказались таковыми, что в больнице оставили несколько коек дневного стационара, есть три врача, медсёстры, а круглосуточно болеть можно только в райцентре Сковородино и в стационаре посёлка Ерофей Павлович. Но в той больнице нет ни одного врача. Больница без врачей – это амурская действительность. В целях экономии бюджетных средств решили в одном из больничных корпусов оптимизировать второй этаж.  Умным языком это называется «законсервировать». В реалии такие «консервы» местного ада выглядят следующим образом: на втором этаже отключили радиаторы отопления, выключили свет и слили воду… А межэтажные перекрытия не приспособлены к тому, что целый этаж останется без тепла. Поэтому на первом этаже холод стоит, как на мерзлотной станции во времена ссылки философа Флоренского. Амурскую область отопить – дело непосильное.

– Больницу угрохали. Нам главный врач говорит, что надо затянуть пояса, мол, на Украине идёт война. Куда их уже тянуть, ума не приложу, – недоумевает доктор Татьяна Абрамова. Клиницист с тридцатилетним стажем так и не может понять связь украинской войны с урушинской симптоматикой.

Одно из отделений больницы назвали «социальным» – там годами полуживут-полуумирают обитатели районного «подземелья».

Щербатый дощатый настил здесь именуют пандусом. Хлипкие двери, мрачный коридор, тёмные панели. Стыло.

– Семнадцать человек у нас сейчас. Из них проблемных человек пять. Напиваются, периодически «концерты» закатывают, – говорит медсестра Любовь Александровна.

Больница без врачей – это амурская действительность

Женская палата. Из четырёх кроватей три заняты. На одной сипит пожилая женщина в ночной рубашке.

– Это Маня Мещерская, она – ветеран труда. Два инсульта случилось, теперь сама себя обслужить не может. Хорошая она, – представляет соседку баба Валя Заплатина.

Баба Валя – местная «круть»: у неё крашеные волосы, поставленная речь, она технически вооружена планшетом с выходом в Интернет.

– Кормят плохо, внимания никакого, в палатах холодно, моют нас в тазах. У меня шейка бедра сломана, ходить не могу. Четыре года тут мучаюсь, – жалобно перечисляет она свои беды.

У бабы Вали, по словам врачей, социальный анамнез отягощён бурным алкоголизмом, единственный сын не был у неё ни разу.

– Её к нам привезли месяца на два-три, живёт здесь уже четыре года. На больничных харчах печень восстанавливается, – со знанием дела говорит доктор Абрамова.

На кровати лежала женщина с немытыми седыми волосами, невидящие глаза блуждали по потолку.

– Миленький, ты меня только не фотографируй, не надо. Я бы тебе всё про свою жизнь рассказала, но только в сторонке. Здесь боюсь слово говорить, – скороговоркой зачастила она. Нину Михайловну сюда привезли из Сковородина. Детей нет, жила в жуткой развалюхе, спала в обнимку с собаками.

В соседней палате безногий Женька Абрамов играл на кровати с маленьким котёночком.

– У меня отобрали зарядное устройство к блоку питания от электроколяски, полтора года пенсию не получаю. Год не мог пройти медицинскую комиссию, не возили. Денег нет на туалетную бумагу и капли в нос. Вот я и побираюсь, а они у меня документы забрали, – жалуется Женя.

Персонал называет Женьку буйным, рассказывает про него жуткие истории: чуть по пьяни ухо не отрезал соседу, ездит побираться в посёлок, называет себя «афганцем»

Ему 48 лет, три года как потерял обе ноги. Говорит, что «по пьяни чуть не сгорел»…

Персонал называет Женьку буйным, рассказывает про него жуткие истории: чуть по пьяни ухо не отрезал соседу, ездит побираться в посёлок, называет себя «афганцем».

Рядом в палате сидели четыре мужика: один после двух инсультов и с ампутированной ногой, другой слабоумного вида – тоже без ноги. Третий. Четвёртый…

Баба Соня делит конуру-палату со стриженной наголо женщиной, которая явно не в себе. Поминутно хихикает и матерится.

– Понимаете, мы – больница. Такой контингент должен содержаться в специализированных домах-интернатах. Но там не хватает мест, в прошлом году было всего две путёвки. В этом одну пока дали. А что мы тут можем? Покормить и раны обработать. Всё! – дружным хором говорят урушинские медики.

Персонал и обитатели этой жути давно друг от друга устали, давным-давно друг другу надоели до чёртиков. Называют друг друга «они» и «мы». Между ними казённая стена.

«Они» жалуются на скудное, однообразное питание, нечеловеческие условия пребывания, на то, что на Новый год никто «открыточкой не поздравил».

«Мы» говорят про зарплату в семь тысяч в месяц, рассказывают про обмоченные матрасы обитателей этого «дна», про их пенсии в 19 тысяч рублей. Про то, что большая часть из них свои жизни пропили крупными глотками безумия, а теперь права качают.

«Они» – «мы». «Мы» – «они». Порочный круг этой жуткой прозы не разомкнуть.

Я очень хочу, чтобы эти строчки внимательно прочитал товарищ прокурор. Ещё хочу, чтобы он съездил в этот филиал вселенского бардака. Внимательно, государевым оком посмотрел бы на всю ту действительность. И сделал выводы. С точки зрения закона. Про здравый смысл говорить не хочется…