22ноября
Предыдущий материал Следующий материал
9 сентября 2019, 19:20 0

Председатель ассоциации коренных малочисленных народов Севера Селемджинского района Сергей Никифоров: "Мы как водитель, едущий без прав"

Председатель ассоциации коренных малочисленных народов Севера Селемджинского района Сергей Никифоров:

Михаил Митрофанов: В эфире программа «Я тАк дУмаю!» В дни проведения второй международной КМНС-школы (КМНС – это коренные малочисленные народы Севера) присутствует председатель ассоциации коренных малочисленных народов Севера Селемджинского района Амурской области Сергей Никифоров. Ваше мнение относительно этой школы, вы на первых тренингах тоже присутствовали? Или на первом сезоне не были?

Сергей Никифоров: На первом сезоне я не был, у нас многие не могут приехать, и в основном она ориентирована на студентов, которые учатся здесь, в городе Благовещенске, являются носителями своей культуры тунгусо-маньчжурской группы.

М.М.: То есть, эта школа рассчитана на тех, кто знает язык? Или не обязательно?

С.Н.: Нет, она рассчитана на всех. Почему? Потому что на сегодняшний день, к сожалению, у нас идет очень быстрая утрата языка, культуры, традиций. Прогресс идет, идет уход от традиционной жизни там, на местах. Это связано с экономической частью. Не выгодно становится. Это производство экологической части, промышленные компании заходят на территории традиционного проживания, традиционного природопользования, идут процессы, как бы удавливания национальных хозяйств.

М.М.: При Советской власти, когда было СССР, культура не то, что отходила на второй план я знаю, что даже не приветствовалось на национальных языках говорить, в том числе среди эвенков?

С.Н.: Да, потому что мы же в начале советского государства строили новый тип советского человека, где стирались и границы, в том числе культурные и языковые. Мы строили в эпоху великого коммунизма, может быть, и построили бы такого усредненного советского человека. Но, к сожалению, а может быть и к радости. Как обычно в большом строительстве, как говорит русская пословица: «Лес рубят – щепки летят». Были очень большие перегибы, они выражались в том, что все люди должны разговаривать на одном языке, который был принят, то бишь, наш русский. Шли такие перегибы, что моим родственникам запрещали говорить на родном языке там, в интернатах, куда всех забирали.

М.М.: Детей забирали в интернат?

С.Н.: Да, а родители были в тайге, так как вид их деятельности кочевой. Круглогодично они находятся в тайге, поэтому создавалась интернетовская система, детей изымали из семей. Сейчас не знаю, сохранилась эта система или нет. В интернатах запрещали говорить на национальном языке, отнимали национальную одежду, запрещали проводить религиозные и бытовые ритуалы, праздники. Это был мощный удар, так как народ небольшой. Прошло какое-то время, и государство потом опомнилось.

М.М.: А дети, которых изымали в интернат, потом возвращались каким-то образом?

С.Н.: Они учились в школе, на каникулы ездили домой. Такое было не только у эвенков, это было у ненцев, чукчей, негидальцев, у всех, кого сейчас называют коренными малочисленными народами. Такой путь прошли три поколения назад, 70 лет прошло. Шаманов сажали в тюрьму и расстреливали. А шаманы это же, как сейчас говорят, «кулак». Что такое «кулак»? Это крепкий хозяин, работяга. То же самое происходило в эвенкийских хозяйствах, которые крепкие эвенкийские кулаки, и их тоже под нож, всех в колхоз. Кто сопротивлялся – в тюрьму или расстрел. То, что в то время происходило с русскими на территории Советского Союза, происходило с другими народами, в том числе и с эвенками. Сколько священников погибло у русских, а у нас шаманов. Шаманы не только совершали ритуалы, они являлись хранилищами и давали знания.

М.М.: Они ученые же были люди?

С.Н.: Конечно, люди учились. Эвенки – народ кочевой. Когда человек попал в поселок и 40-50% языка он теряет, если эвенк попадает в город, он теряет 70% языка.

М.М.: Почему так происходит? Другая среда языковая получается или что?

С.Н.: Нет. Теряется смысл значения слов. Вы же не говорите сегодня «колесо от телеги», а у нас в языке много построено на олене, на седлах, упряжь. Если этого вокруг нет, то о чем говорить тогда? Так говорят специалисты или заинтересованные люди, старики, которые помнят это, а молодежь говорит о машинах, о «Мерседесах», а там нет эвенкийского и вот в чем проблема. Потому всегда говорят, что оленевод, охотпромысел и сбор дикоросов – это традиционка, которая сохраняет не только уклад, она сохраняет культуру, традиции и язык. Я тоже знаю, что в русском языке много слов утеряны, много значений слов потеряно, многие не знают загадки: «Почему не видно ни зги?» А я знаю, хотя я эвенк, а вы русский. Но я советской школы воспитания, я много знаю пословиц, поговорок, сказок, потому что мы выросли на этом. Я чистый продукт советского строя, мою маму изъяли из ее родной среды обитания, поместили в интернат, она там отучилась, пошла дальше выучилась, также и ее две сестры.

М.М.: В какие годы изъяли?

С.Н.: Она 1946 года рождения, я 1968 года выпуска или рождения. 6 месяцев мама сидела, потом шла работать. После 6 месяцев меня отдали в комбинат, это между яслями и садом, только круглосуточный.

М.М.: Комбинат назывался?

С.Н.: Да, он так у нас в поселке назывался.

М.М.: Круглосуточные ясли?

С.Н.: Да, нас отдавали в понедельник утром, а забирали в субботу вечером.

М.М.: Только на воскресенье?

С.Н.: Да. Парадокс был в том, что это были обязаны делать все. У меня мама раньше работала в поселке, до интерната было метров 100, но я должен был жить в интернате. Такой парадокс приводит к пассивной инерции в жизни, которую все должны…

М.М.: Иждивенчество?

С.Н.: Да, и самое главное, мы теряем культуру, язык, потом государство опомнилось и ввело уроки эвенкийского языка.

М.М.: Когда опомнилось?

С.Н.: Честно, я не помню.

М.М.: В 90-е годы?

С.Н.: Раньше, в 70-х, сейчас мы его учим как иностранный. У нас в семье взрослые между собой разговаривали на эвенкийском языке, а с детьми разговаривали на русском языке. Почему – не знаю.

М.М.: Они не говорят, почему?

С.Н.: Они говорят, что не знают.

М.М.: Может быть, боялись, и было нельзя?

С.Н.: Я думаю, что страх шел с их детства.

М.М.: Когда запрещали говорить?

С.Н.: Скорее всего, это оттуда.

М.М.: Вы сами сказали, что те, кто живет с оленями, еще как-то сохраняют и общаются между собой, потому что бытовое применение этот язык имеет.

С.Н.: Что такое культура? Это то, что нас окружает. Надо сохранить традиционный образ жизни, надо немножко поменять его форму, надо изменить условия окружающей среды.

М.М.: Как у эвенков называется жилище, в котором они живут?

С.Н.: У нас чумы были.

М.М.: Чум, оборудованный всякой электроникой, это же не чум будет?

С.Н.: Конечно. Я не про это говорю, надо менять форму. Русский крестьянин не сможет сейчас выжить, ведя хозяйство по концу 19 века. Крестьянское хозяйство, технология, мышление, пути работы изменились за 100 лет, они изменились в другую сторону. Сейчас крестьянские хозяйства начали меняться, и то же самое должно происходить с нами.

М.М.: Что меняется? Инструменты?

С.Н.: Форма самого хозяйствования.

М.М.: Как это влияет на изменение языка или культуру?

С.Н.: Остается суть. Например, колхозы, совхозы – это инструменты советского периода, и их сейчас меняют, появляются фермеры.

М.М.: Крестьянско-фермерские хозяйства.

С.Н.: Точно также надо менять форму в традиционке, чтобы они были пластичными, чтобы они могли работать в системе государственного механизма.

М.М.: Эвенки не могут работать в системе?

С.Н.: Они могут, надо это делать, мы начинаем этот процесс. Получится у нас это или не получится – это другой вопрос, но мы стараемся сейчас это все изменить. У многих есть четкое понимание, что работать по-старому нельзя, потому что это убыточно. Смотрите, какая связка, все друг за друга цепляется, теряется традиционка – оленеводство и прочее, уходит язык, культура.

М.М.: Получается, что оленеводство сейчас не выгодно?

С.Н.: Да, сейчас таежное оленеводство не выгодно. Его надо делать выгодным, надо искать другие пути решения.

М.М.: Фермы создавать?

С.Н.: Я не знаю, надо думать.

М.М.: Олени же на фермах не разводятся, им же бегать надо.

С.Н.: Надо форму менять, от совхозов уходить в фермерство, но оно немного должно быть другое, это не коровник, не стадо, это определенная площадь – пастбище. В первую очередь это вопрос к юристам и экономистам. Нужно менять форму, которая бы работала в современных условиях. Должна быть экономическая модель, но суть, что оленеводство должно оставаться. Например, в Финляндии они перевели их всех в загонные места и перестали кочевать, они работают, они встроены в экономическую модель государства, но они потеряли одно – они перестали быть кочевым народом.

М.М.: Конечно, если они на месте находятся.

С.Н.: У них тоже идет утрата чего-то, но это естественный процесс истории. Но надо как можно дольше сохранять культуру, народ. Если он будет пластичным, приспособится к изменениям окружающей среды, он выживет. Есть хороший пример – это евреи. Их даже уничтожали целенаправленно, у них была сильная сопротивляемость, и они выжили. Мы же представители животного мира и занимаем…

М.М.: Верхнюю ступень.

С.Н.: Это мы сами себя поставили. Проблема-то в другом. Мы, цари природы, не можем выжить, не можем сохранить свою национальность, свою идентичность, а для этого нужно включить мозги, найти несколько умных руководителей, которые направят, обоснуют, почему нужно жить вот так, чтобы нам через 100 лет быть эвенками, а не русскими или не украинцами.

М.М.: Почему?

С.Н.: Потому что мы должны сохранить себя. Задача таких, как я вести разъяснительную работу с правительством, со всеми, это надо не только доносить, озвучивать, это надо делать. Вот мы это делаем.

М.М.: Все равно никуда не уйти, жизнь идет, смешанные браки опять же получаются, как можно блюсти чистоту нации?

С.Н.: Мы не говорим о чистоте нации, мы говорим о сохранении культуры, языка, традиций.

М.М.: Кто будет сохранять? Есть такие люди? Это же энтузиасты в основном? Должна быть какая-то государственная программа, учреждения культуры, музеи, библиотеки, где должны работать специалисты, которые профессионально занимаются.

С.Н.: Надеемся, что скоро в Благовещенске откроется этноцентр, мы хорошо работаем с АмГУ, проводим олимпиады, конференции, вместе с АмГУ делали фильмы, книги. Хорошо работаем с Андреем Павловичем Забияко и его супругой, с Морозовой Ольгой Николаевной. Руководители АмГУ хорошо идут к нам навстречу.

М.М.: Что это за центр, о котором вы упомянули?

С.Н.: Нас сейчас курирует министерство культуры. Министерством культуры создано управление национальной политики и отдел национальной политики. От руководителя управления Киселевой Ирины Александровны было предложение о создании этноцентра. Нашли помещение, где откроется этноцентр. Пока он только намечается, но мы постараемся это сделать.

М.М.: Кто будет делать? Кто там будет работать? Какие у него будут задачи?

С.Н.: Там может работать советник при губернаторе, могут работать ассоциации, там модно будет проводить какие-то совещания, собрания, мероприятия – это одна из форм работы, которая на сегодняшний день уже существует в мире. В Благовещенске есть центр сохранения культуры армянского народа, центр узбекского народа, таджикского, почему бы и нет. Мы сталкиваемся с проблемой, что не только эвенки, но и русские теряют свою идентичность на сегодняшний день. Причем тоже активно, для этого есть музеи, центры, словари. Чем мы сейчас занимаемся? Мы начали совместный проект с АмГУ, с Ольгой Николаевной, по созданию звукового словаря. Разница только у нас в том, что русский народ большой, а нас мало, вот и все. В принципе, этому подвержены многие народы. Кто-то больше сохранится, кто-то меньше. Что будет завтра, я не знаю, но пока мы делаем то, что мы делаем.

М.М.: Какие сегодня основные проблемы, кроме сохранения культуры, самобытности? Некоторое время назад звучала проблема с территориями, приходом различных промышленных предприятий. Все эти переделы земельных угодий. Что сейчас этим происходит у вас в районе? Какие еще может быть серьезные проблемы?

С.Н.: Первая проблема – это экономическая проблема, потому что экономическая составляющая двигает.

М.М.: То, что вы сказали: не выгодно заниматься?

С.Н.: Да, потому я говорю, что нужно менять форму, должно быть выгодно, а для этого надо работать. Потом идет промышленное освоение Дальнего Востока – это федеральная программа, от нее никуда не денешься.

М.М.: Да, это природные ресурсы.

С.Н.: Это лес, восполнимые и невосполнимые природные ресурсы, полезные ископаемые. И вот здесь у нас выходит конфликт, то есть, пересечение интересов с промышленными компаниями, лесодобывающими, золотодобывающими, нефтедобывающими. Это не только наша проблема, это проблема всех, кто живет на севере – это нефть, газ, золото, уголь. На сегодняшний день я бы сказал, что власти Приамурья, нашей Амурской области, больше сделали разворот в сторону нас, коренных народов, учтивая наше мнение. Мало того, в Селемджинском районе многие промышленные компании садятся с нами за стол переговоров и это тоже хорошо. На сегодняшний день я знаю ряд плохих примеров, например Зейский район, там очень трудно идут работы с золотопромышленниками и лесопромышленниками, до нас пока это еще не дошло у нас пока золото добывают.

М.М.: Вы говорите, садятся за стол переговоров. О чем переговоры? Что поменялось? Начали какие-то компенсации выплачивать?

С.Н.: На сегодняшний день за столом переговоров должны сидеть два игрока и один рефери.

М.М.: То есть, вы, промышленники и власть?

С.Н.: Власть должна создавать правила игры между нами и промышленниками, по этим правилам мы должны играть, но на сегодняшний день этого нет, у нас идут бои без правил.

М.М.: То есть, государство не может установить правила?

С.Н.: Нет.

М.М.: А почему?

С.Н.: Не знаю. Например, закон о ТТП, закон о проживании, это не выгодно государству, потому что оно создаст эти правила, и наши компании начнут терять доходы, они будут отчислять большие суммы в пользу КМНС, будут постоянные конфликты, суды и тому подобное. Это приоритеты в добыче животных, рыбы – это же конфликты. Хабаровский край – вот пример общины, когда не дают квоту коренным на вылов, а другим дают. Вот он – конфликт интересов, а это деньги, это экономическая составляющая. На сегодняшний день вот эти все механизмы не разработаны и не разрабатываются. Почему? Потому что это невыгодно, потому что у нас на сегодняшний день в Российской Федерации, берем любой регион, интересы промышленников представлены 99%.

М.М.: Что получается? Ситуация в общем непоправима, выхода нет?

С.Н.: На сегодняшний день я говорю: государство начинает разворачиваться. С приходом нового губернатора мы более или менее начинаем работать в этом плане, и к нам идут навстречу. Мы садимся за стол переговоров, практика уже старая, мы начинаем разговаривать, заключаем с ним согласование, мы проводим сходы, доводим информацию до населения. Если население не против, чтобы зашла компания на территорию, то мы начинаем договариваться с компанией о возмещении убытков и ущерба промышленными компаниями. Этот закон недавно вступил в силу, но механизмы должны отработать на регионах. Когда это будет, я не знаю, до этого мы будем работать без правил.

М.М.: Закон все-таки есть?

С.Н.: Закон только два месяца назад приняли.

М.М.: Приняли закон на федеральном уровне?

С.Н.: Да. Должны быть какие-то нормативные акты.

М.М.: Что об этом слышно? Занимаются этим?

С.Н.: Пока не знаю. На сегодняшний день мы садимся и разговариваем.

М.М.: Хорошо, а каким образом договариваетесь? Как это происходит? Если закон толком еще не заработал?

С.Н.: Это чисто добровольные действия.

М.М.: Что получается? Промышленники говорят «давайте мы вам сделаем то-то и то-то, заплатим столько-то денег, договорились» Договорились. Вас устраивает? Значит все нормально»?

С.Н.: На сегодняшний день власть говорит промышленникам, чтобы они сами шли и договаривались, и нам говорит, чтобы мы сами шли и договаривались. Нет механизма того правового поля, в котором мы могли бы работать, вот в чем проблема. При этом обе стороны могут попасть под раздачу в любое время.

М.М.: Конечно. Если нет закона.

С.Н.: Сейчас один из выходов – это благотворительная помощь, а больше как?

М.М.: Да, иначе это будет подкуп или еще что-то.

С.Н.: Конечно. Мы садимся с представителем добывающей компании, мы четко понимаем, что мы сейчас работаем вне правового поля. Я на сегодняшний день четко понимаю, что промышленники тоже не виноваты в этом плане.

М.М.:: То есть получается, их могут привлечь и вас?

С.Н.: Хоть кого могут привлечь. Потому что они тоже не виноваты в этом. У нас нет механизма, у нас нет правил между нашими отношениями. Понимаете? С одной стороны федеральный закон говорит о традиционной деятельности, о ТТП, говорит о гарантии прав. С другой стороны федеральный закон говорит тем же компаниям промышленным, они же покупают лицензии, они тратят деньги, они тоже присутствуют в этом правовом поле, и здесь начинается перехлест интересов.

М.М.: Получается, что один закон противоречит другому?

С.Н.: Конечно. Такой смешной пример, как нам говорят на одном гектаре или километре земли могут быть 3 арендатора.

М.М.: Одновременно?

С.Н.: Одновременно. И вести хозяйственную деятельность.

М.М.: Один под землей, другой на земле, а третий в воздухе? Так что ли?

С.Н.: Один лесник, недропользователи и мы, охотпользователи. Это те, кто разводит пчел, разводит оленей и занимается охотой. Мы все можем поместиться на одном гектаре. Закон это разрешает, но этот же закон создает кучу проблем.

М.М.: Как между собой они будут взаимодействовать, закон это не прописал.

С.Н.: Да. Здесь вот и начинается конфликт интересов. С другой стороны есть ряд законов, который поддерживает промышленников на этой территории. С другой стороны есть федеральные законы, которые защищают интересы коренных жителей, которые ведут там деятельность. Как с ним обращаться, правила игры никто не дает.

М.М.: Как в этом случае суды действуют? Наверняка какие-то судебные разбирательства проходили, как они принимают решения?

С.Н.: Недавно прошел конституционный суд, и он принял сторону одного из коренных жителей Щукина, может быть слышали. Там была смешная ситуация, он не имеет права добывать мясо на своих детей.

М.М.: В смысле?

С.Н.: Я коренной житель, и я могу только на себя. А несовершеннолетние члены семьи, больная бабушка – я на них не могу квоту получить.

М.М.: На одного человека не достаточно?

С.Н.: Вы крестьянин, чтобы вам прожить год, вам надо 10 пудов муки на одного человека, на вас. А членов вашей семьи мы не считаем.

М.М.: Странно.

С.Н.: Да не странно, это нормально.

М.М.: Как это так?

С.Н.: А зачем их считать. Вам отмеренный кусок на вас дали.

М.М.: А остальные – как хотят?

С.Н.: Остальные – это «ваши проблемы».

М.М,: Когда я служил в армии, мне полагался офицерский паек, то же самое, паек на одного офицера, а сколько в семье – не считается.

С.Н.: У нас то же самое происходит, и эти вопросы мы начинаем поднимать. Например, находиться в тайге с оружием можно только совершеннолетним, наличие лицензии. А бабушка, которая у меня болеет и сидит дома, годовалый ребенок, на – них вроде квота есть, а добыть они ничего не могут. Я не имею права на них добывать, они должны сами.

М.М.: Странно.

С.Н.: Это действительность, это реальность. На сегодняшний день у оленеводов Амурской области нет прав на нахождение в лесу с оружием. На основании чего? Охотсезон закончен, лицензии у него нет, он охраняет оленей, он живет в тайге. Для бульдозериста нормальный его инструмент - это бульдозер, для секретаря – интернет, ручка. И специального разрешения на это не надо.

М.М.: А на оружие надо.

С.Н.: Надо.

М.М.: Нужен сейф, где его хранить.

С.Н.: Надо с сейфом ходить в тайге, да это Бог с ним. Он получает оружие, документы, и это более или менее все устаканено. Нет права на нахождение с оружием в лесу.

М.М.: Иметь можешь, а ходить с ним нельзя?

С.Н.: 20 октября наступит, ему дадут лицензию, и тогда он может выйти с оружием. А когда закончится, он положит его дома, но весной и осенью он, же оленей пасет, охранять себя должен.

М.М.: Там же хищники могут быть.

С.Н.: Такого права у него нет.

М.М.: Для этого оружие нельзя.

С.Н.: Нормативный документ где?

М.М.: Никто не занимается этими законами?

С.Н.: Мы пытаемся это сделать, а они говорят «зачем, вас же мало»?

М.М.: «Да какая разница»?

С.Н.: Я про что и говорю. На сегодняшний день этого нет. Они еще говорят так, что они глаза на это закрывают. Сегодня закрыли, а завтра нет.

М.М.: Завтра придут, арестуют и ружье отнимут.

С.Н.: Да, и еще уголовку сделают. На сегодняшний день они браконьеры, они нарушают закон, находясь с оружием в тайге, выполняя свои производственные функции, защищая себя, животных, свою семью и зарабатывая себе на жизнь, на пропитание. У них должно быть оружие, но у них на это прав нет. Право на оружие есть, но пользоваться им нельзя, вот такой вот анекдот.

М.М.: Печально.

С.Н.: Но мы боремся с этим, но пока у нас не получается.

М.М.: Вы боретесь. Вы сами пытаетесь решать проблемы, или все-таки есть какие-то структуры?

С.Н.: Мы везде выводим, но пока никак не получается, нас-то посчитать не могут, то отметку в охотбилете не могут поставить.

М.М.: Существует Союз коренных малочисленных народов, у вас даже съезды проводятся.

С.Н.: Это общественные организации и они тоже пытаются, мы ведем эту работу, но пока не сдвинули этот камешек.

М.М.: Спасибо. Я напоминаю, что я беседовал с Сергеем Никифоровым, председателем Ассоциации коренных малочисленных народов севера Селемджинского района Амурской области. Спасибо вам за интересные подробности вашего быта и ваших проблем. Но, честно говоря, не знаю, как слушатели, но меня вы озадачили немало. Я теперь даже не знаю, что с этими знаниями делать дальше. Мы это постараемся дать в эфир, чтобы люди, по крайней мере, понимали о том, с чем сталкиваются наши эвенки, проживающие в Амурской области.

С.Н.: На сегодняшний день мы в таком положении, как водитель, едущий без прав.

Просмотров всего: 198

распечатать

Комментарии закрыты