14декабря
Предыдущий материал Следующий материал
1 ноября 2015, 11:05 6

Звезда в телогрейке

Звезда в телогрейке

«Тоня» из картины «Москва слезам не верит» развозила пассажиров в такси. Актриса из оскароносного фильма называет себя звездой в телогрейке. Её откровенный монолог – о славе и жизни впроголодь, о мужьях и коллегах, о первом «разврате» и десятилетиях одиночества.

Детство без сладостей

– Моё детство – это мама. Грозная и, как я теперь понимаю, бесконечно справедливая. Трудно ей со мной было, потому что растила она меня одна. Рвалась на куски, а толку было немного.

Помню, мама работала на стройке, жили мы в проходной комнатёнке коммунальной квартиры. Никакого папы у меня и в помине не было. Был один какой-то, из серии «назови папа», «скажи папа». А у меня как будто всё слиплось внутри, не могла произнести это слово…

Потом уже, под страхом смертной казни… выдавила из себя «па-па»… «Ну вот, тяжело, что ли?» – спросила меня мама. А им вроде как приятно было. А мы вроде как родня, семья. Вот это единственное я помню. А потом, понятно, они разошлись.

А так, она, мама моя, всё время, что называется, и лошадь, и бык, и баба, и мужик. Ещё с нами жила мамина сестра, больная туберкулёзом. Мама и её жалеть хотела, и меня, а мы с ней оказались разных характеров. Нет, сладостей детства я совсем не помню.

Потом мама устроилась посудомойкой в вагоне-ресторане, уезжала на две недели, мне было лет двенадцать-тринадцать, и была у меня воля-вольная…

Мы жили около клуба, ко мне приходили девчонки, снимали пальто, переодевались и шли в клуб на танцы. Они вроде как только вышли из клуба, а теперь входят раздетые, чтобы без билетов прошмыгнуть. А я сидела дома и всё их барахло караулила. На танцы не ходила. Почему? Мама не велела!

Нет, сладостей детства я совсем не помню

Ещё мама мне однажды всучила баян, купила, он стоил больших денег, она мне сказала категоричным тоном: «Будешь играть!» Я его ненавидела страшно, но учила, вечерами пиликала эти вечные унца, унца, ун-ца-ца… А девки там, на танцах. Я дома с баяном… Мама приезжала, снимала обувь, вытягивала ноги опухшие: «Ну, играй». И я через пень-колоду пиликала ей, что бог на душу положил.

Музыкальная школа? Боже сохрани! За неё надо было платить, а копейки лишней отродясь не было. Не то что рубля, копейки!

Моё святое искусство начиналось в хоре Дворца пионеров, у девочки был слух, и я была солистка. Потом наш баянист засобирался уходить на другую работу, предложил Раечке вступить в его вновь организованный кружок баянистов. Я дома маме об этом ляпнула не подумавши, а мама моя из деревни. А кто в деревне первый парень? Правильно, гармонист. Сытый, пьяный, нос в табаке. И девки вокруг него. И вот так было велено стать мне баянисткой, чтобы в жизни не пропасть. Поступила Рая учиться в Рязанское музыкально-педагогическое училище, там родственники жили, было у кого перекантоваться. Нот не знала вообще! А почему поступила? Всему виной оказался слух. У меня был хороший музыкальный слух. Но зажата я была страшно, закомплексована до немоты, слёз выплакала несколько речек. Но домой возвращаться было нельзя. Мать бы никогда этого не поняла.

Спасибо, я сыта

На втором курсе мне пришлось оплачивать угол, за десять рублей в месяц, а стипендия была 14 рубликов. Учеников брала и за десятку в месяц их, бестолковых, учила. Никогда не забуду, как в одном доме после занятий меня кормили. Помню, однажды дали такое вкусное картофельное пюре, что я даже тарелку вылизала. Мать ученика, увидев это, спрашивает меня: «Раечка, а может, ещё вам картошечки положить?» – «Нет, – говорю, – спасибо, сыта». А сама думаю, я бы сейчас всю кастрюлю этой картошки умолотила…

Но баян так и не стал моим призванием – я его невзлюбила. Мать, когда узнала об этом, била меня, просто неистовствовала.

У меня на неё никакой обиды не осталось: она, бедненькая, срывалась на меня от беспомощности, от безысходности.

Всё потому, что словесных аргументов нет, полтора класса церковно-приходской школы. Даже не два, потому что бабка сорвала её из школы.

Печалилась ли я от того, что у меня не было отца? Нет! Я, грешница, думала, что, если бы ещё и отец был такой, они бы меня за Можайск загнали. Мама была немножечко самодурка, потому что неграмотная. Но она меня любила, по-своему, но любила. Помню, украли у меня велосипед, мать разозлилась и поставила меня на колени, я на коленях и уснула. А проснулась у матери под боком: тепло, одеялом накрыта, мама дышит, тёплая. И так мне хорошо от этого.

Иногда мне её и сегодня не хватает, особенно, когда я дачу купила, думаю: «Эх, как жаль, что мамы нет. Привезла бы я её, она бы мне хоть поуказывала». Я же за всеми советами бегаю к соседям, а так бы мама мне подсказала, что сажать и как сажать.

Вместе с моей строгой матерью из жизни ушла дисциплина. Я же часто на неё оглядывалась, часто думаю: вот это бы маме не понравилось, вот за это она бы мне задала трёпку.

Природу не перешибёшь

Почему девочка с такой простецкой жизнью и отвращением к баяну пошла в артистки? Сама не знаю! Наверное, природа. Природа, которую не перешибёшь. Учиться мне было очень лёгко, я даже не понимала, что это учёба.

Музыкальная школа? Боже сохрани! За неё надо было платить, а копейки лишней отродясь не было. Не то что рубля – копейки!

Потому что какие-то этюды я играла. Чему я в это время училась, я не понимала. Я до сих пор не знаю, что такое система Станиславского. Мы читали какие-то книжки. Даже до поступления я прочла его книгу «Моя жизнь в искусстве», и единственное слово, которое я оттуда помню – «не верю». И оно было написано – не в-е-р-ю. Станиславский кричал: «Не верю!» Всё остальное я не помню. Я не знаю, как по системе играть, если у тебя душа такая, вдруг она в эту систему не влезает. Я не понимаю. Наверное, это плохо. Наверное, это стыдно. Наверное, профессиональная артистка не имеет права такого говорить. Я вроде как считаюсь профессиональной. Но играю, как бог на душу положит. И как-то странно – всё время совпадает. Конечно, у режиссёров спрашиваешь, что вы хотите, как? Объясняют, играю. Совпадает. Где краски для ролей беру? Мама, бабушка. Поскольку я не играю цариц, королев. Играю тёток, на которых Россия и держится. Мои героини все в платках, в валенках с галошами. Они в варежках, у которых один палец торчит в сторону. Лопату в руки, дитё под мышку и – вперёд.

Что ещё со мной в кадре бывает? Горшки, кастрюли и сковородки. А это всё я прожила, я знаю, как с этим управляться. Это всё – часть моей жизни.

Я до сих пор знаю, как чугунок ухватить. Я видела, как бабка это делала. Когда она ждала гостей, пекла каравайцы. Это такие тоненькие-тоненькие блины.

Когда приходили гости, ели Матрёнины вкусности. Нахваливали: «Ой, Матрёна, да как же ты их делаешь?» Сидит, млеет, такая необъятная, довольная-предовольная. Вот это всё во мне и сидит. Всё это я не то что сыграть – прожить смогу без репетиций и дублей.

«Рай, давай займёмся развратом...»

Почему я замуж рано выскочила?

Он пришёл к нам на второй курс. Красивый, из армии, в морской форме. Помню, на нём брюки сидели, как на манекене. Стрелка стояла, он их, видимо, дома ещё подглаживал. Он был вроде как студент, а вот уже не студент, он уже из армии. У него, видимо, девки были где-то, всё попробовал. И он готовый к любви пришёл. У нас были ребята-герои, но один, из Коми АССР герой, Саша Трибельгорн двух слов связать не мог, но пел, как бог. Другой, Миша Шевердин, он за мной ухлёстывал, он мне по пояс был. А тут такой мужик появился, и девки к нему горохом покатили: Юрочка, тебе это, ой, Юрочка, давай тебе то.

А он на меня внимание обратил, как-то говорит: «Рай, пойдём ко мне домой». Я, не раздумывая, и согласилась. А он мне по дороге заявляет, что сейчас развратом, мол, и займёмся. Ну, думаю, попала я, изнахратит он меня, дуру. Он ушёл из комнаты, и нет его, сижу ни жива ни мертва, трясусь вся. Думаю, пошёл штаны снимать…

Он минут через десять приходит одетый, поднос пластмассовый в руках, на подносе кофе и разные стаканы стоят. Лежит красная пачка «Примы» и коробок спичек. Налил и говорит: «Давай по сигаретке покурим». Вот так я и закурила с перепугу. Это был наш первый разврат. Потом были и другие. Все они происходили в кромешной тьме, под моё шипение: «Юрка, отвернись, не смотри на меня»… Вот такие мы были.

Хорошая ли я мать? Думаю, неплохая. Когда сын мне объявил: «Я женюсь», я без паузы сказала: «Женись, сынок». Сказала это, памятуя своё прошлое, опыты какие-то, из книжек, когда мать вставала стеной и говорила: только через мой труп и только через порог. Думаю, ну, я сделаю сейчас, он всё равно не послушается. А дальше как жить?

Когда я читаю интервью артисток, которых не утвердили на эту картину, всегда улыбаюсь, когда они говорят, что им не понравился сценарий «Москвы». Дескать, банальная история. Да вся наша жизнь, по сути, банальная история

Хотя внутри всё протестовало и бунтовало. Данила ведь женился на первом курсе МХАТа, он был в Театре Советской Армии, ещё неоперившийся и не вставший на ноги. Я думала, он и ногу выше колена не видел. А оказывается, они уже общались… Это уже было не наше поколение. Я думаю, если не сложится, скажу – я говорила. А если сложится, что я скажу? Хорошо, если у него ума хватит мне не напоминать, а если не хватит? Но, слава богу, всё гормонами не закончилось, и мои дети уже двадцать пять лет живут вместе.

Хорошая ли я свекровь?

Мне однажды моя невестка сказала: «Раиса Ивановна, если у нас с Данькой чего-то вдруг не сложится, я останусь с вами». Иногда я ему что-то выговариваю по поводу Алёны, но он не передаёт. Может намекать, что это маме не нравится. А так, она умная девочка. Она МГУ окончила. В ней достаточно юмора.

Почему я разошлась со своим мужем-красавцем?

На третьем курсе меня приглашают в кино. Я только родила, кормящая мать. По роли нужна мать кормящая, и меня утверждают на роль. Уехали в экспедицию в Нижний Новгород. И там я влюбилась в режиссёра. Да как влюбилась! Когда на площадке его не было в поле зрения, у меня внутри как будто война начиналась. Я думаю, и у него была такая же ситуация. И, когда меня отпустили в Москву, я мужу всё честно рассказала.

Я не могла предать свои чувства, себя, его, не могла спать с двумя мужиками. Муж мне говорит: «Ты подумай». Я сказала: «Хорошо, я подумаю». И два года мы с ним прожили, и потом я сказала: «Давай разводиться». А разводиться куда? Тот предложения не сделал. Куда одна, и кто я в этой коммунальной квартире? Но разошлась и не пожалела об этом ни минуты. Понимаешь, я перед собой была чиста.

Мой бывший муж женился только через десять лет после нашего развода, познакомил меня со своей новой женой, с которой мы стали потом лучшими подругами. И мы продолжали дружить, когда Юрка помер, я на дачу к ним с внуком в гости ездила. Это же жизнь! А в ней чего только не бывает.

«Москва» простая, как ситец

Благодарна ли я Владимиру Меньшову за свою роль в картине «Москва слезам не верит?» Да, конечно. Я даже не знаю, все ли так благодарны, когда так выстреливает? Как правило, стреляет одна картина или не стреляет…

Мне нравилось работать в этой картине, сама история очень симпатичная. Она простая, как ситец, – про всех нас и про каждого в отдельности. Когда я читаю интервью артисток, которых не утвердили на эту картину, всегда улыбаюсь, когда они говорят, что им не понравился сценарий «Москвы». Дескать, банальная история. Да вся наша жизнь, по сути, банальная история. Честно скажу: до сих пор не понимаю, почему меня Меньшов утвердил на эту роль.

Недавно наткнулась на его характеристику про меня. Ой, какие слова, как он пишет. Он давно это написал. Я подумала: если ты даже наполовину был искренним в той характеристике, то уже хорошо. Злой, безразличный человек не может так писать, не найдёт таких слов. Мне было приятно.

Что я себе купила на Госпремию СССР? Мне досталось двести рублей, ну что я могла на них купить? Не помню уже. Когда случился «Оскар» и картина пошла в народ, меня по-прежнему никто не узнавал в магазине.

Верите, я была страшно счастлива от этого, у меня не актёрская природа, я не самовлюблённый нарцисс. Когда я вижу, что ко мне кто-то идёт, у меня тут же дела какие-то. Стараюсь улизнуть…

Но не скрою, бывают приятные моменты. Вон вчера после спектакля подходит ко мне женщина с букетом цветов и говорит: «Это вам». А рядом Лидия Федосеева-Шукшина сидит, мне так неловко стало, что мне дарят, а ей нет.

Господи, я после этого оскароносного фильма неделями на хлебе сидела, нищета была страшная

Совсем недавно приезжает ко мне сын, я выхожу открывать ворота, подходит тётя и говорит: «А вы здесь живёте?» – «Да. Я здесь». – «Вы моя самая любимая актриса. Как я рада». У неё катятся слёзы. Она говорит: «Это нервы, стресс, я не ожидала, это от радости». Она плачет: «Извините меня за истерику, я не могу удержаться, можно я вас потрогаю?». Когда так реагируют взрослые люди, это стоит очень дорогого… Или когда подходит маленький: «Тётя, я вас люблю». Я говорю: «За что?» – «А вы похожи на мою маму».

Судьба в телогрейке

Про меня профессиональные критики не пишут, меня обходят стороной, меня вроде как не и существует. Я не читала на себя критику никогда. Меня можно обозвать. Знаете, на что я всё списываю? Я не играю Офелию, не играю Марию Стюарт. Меня не за что критиковать. Я играю простую судьбу в телогрейке. Вот тут ты не суйся, тут ты мне ничего не подскажешь, не научишь, и не надо меня трогать. Лучше меня это никто не сделает. Потому что у меня мама, бабка, село Бычки, что на Рязанщине. Я из всего этого соткана. Мне 71 год, меня уже поздно чему-то учить. Да, 71 год, и никогда не скрывала свой возраст. Глупо всё это скрывать, стесняться. Молодиться смешно. Что есть, то твоё.

Вы говорите, что судьба моей Тони в картине «Москва слезам не верит» самая незаметная. Соглашусь. Понимаешь, судьба директора интереснее, чем судьба малярши. Судьба Людки интереснее, чем моя судьба. Она вся из себя фифочка, и муж у неё хоккеист.

А моя героиня? Муж пузатый и лысый, три мальчика, с утра до вечера работает. Дача, дети. Когда картина загремела мировым успехом, Алентова и Муравьёва чаще ездили по фестивалям да презентациям. Меня редко звали. Ранило ли это меня? Не ранило только потому, что не знала…

Я не считаю нашу профессию конкурентной, поэтому у меня нет заклятых «друзей» среди актёрской братии. Не конкурентная я!

Спустя много лет мы встретились на телевидении, речь должна была идти о том, чтобы снимать продолжение «Москва слезам не верит». Вера, Ира сидят, щебечут: помнишь, в Праге магазин за углом, ты была там? А я сижу, слушаю. Они дальше: в Мадриде, помнишь? Я слушаю. Вдруг Вера оглядывается: «Ты знаешь, мы ездили, это же коммерческие поездки». Я не поняла. И я первый раз узнала, что они везде бывали. И когда Вера говорит, что она объездила весь мир, понимаю: ради бога, она главная героиня. Но хоть немножечко куда-то можно было и меня, Раю из Рязани, позвать. Мне было немножко неприятно. Но не больше.

Слава без хлеба

Господи, я после этого оскароносного фильма неделями на хлебе сидела, нищета была страшная. Помню, мне предлагали в палатку идти за миллион рублей в месяц торговать продуктами. Говорили: «Рай, мы тебе около дома поставим, тебя все узнавать будут, и продажи будут бешеные». Я готова была сквозь землю провалиться от такого предложения. Около дома поставим...

Но когда денег не было даже на еду, я подрабатывала таксисткой. Узнавали. «А вы артистка?» – «Нет. Что вы, я просто на неё похожа», – весело отшучивалась я. Надевала чёрные очки и по газам. Помню, один мужик попался приставучий, всё меня рассматривает и говорит: «Нет, вы артистка, я вас узнал! Мне даже неловко вам платить». – «Ну, не платите», – говорю я. Он так и вышел, не расплатившись…

После одного случая я таксовать бросила. Ко мне в машину два солдатика в беретиках сели и говорят: «Девушка, нам туда-то». И потом один говорит: «Финка вон такая, сам сделал». Достал здоровенный нож и играется им… У меня руки сползли, ноги налились свинцом, и я только щупала тормоз. Было это в середине Кутузовского проспекта.

Я нажала на тормоз: «Всё, ребята, бензин кончился. Мне плохо, я дальше не поеду». – Он мне: «Давай тогда назад». – Я говорю: «Нет». Поехала к дому медленно, поставила машину, с тех пор я завязала.

Не конкурентная я!

С Верой Алентовой и Ириной Муравьёвой у нас сохранились нормальные, человеческие отношения. Собирались все вместе в киноцентре Эльдара Рязанова, справляли тридцатипятилетие картины.

У меня нет и капли эгоцентризма, самовлюблённости. Я, когда стихи читаю, не люблю, когда мне хлопают, обожаю тишину зала. Бываю счастлива, когда удаётся залезть под рубаху к каждому зрителю и что-то под ней оставить. Тёплое, душевное и искреннее

Ещё с Верой снимались в сериале «И всё-таки я люблю». Она играла генеральшу, а я – её прислугу. У нас сцены были хорошие, она хорошая партнёрша. Так получилось, играем с ней эмоциональную сцену, и мы в обнимку, и я её силой разворачиваю на камеру, чтобы она была в кадре, и потом она мне спасибо сказала и режиссёр. Знаю, что многие бы отвернули от камеры партнёра, а я так не могу.

С молодняком у меня такие же отношения: молодым артистам трудно порой добиться слёз на камеру, и когда наступает момент, слёзы текут по лицу, я тут же сделаю всё, чтобы это было заснято крупным планом. У кого хватает мозгов, те подходят, благодарят.

Я не считаю нашу профессию конкурентной, поэтому у меня нет заклятых «друзей» среди актёрской братии. Не конкурентная я!

Я могу по-хорошему восхищаться талантом другой артистки. Вот Валя Талызина – очень мощная актриса. Во многом мощнее, чем я. Я это понимаю, вижу, и у меня в мыслях нет с ней конкурировать, и тем более ей завидовать. Ну не дал мне бог столько таланта, что же теперь мне не жить?

Говоришь, редкий случай, когда артистка способна так сказать о другой актрисе. Знаешь, я просто умная… (Смеётся.)

Аплодисменты не люблю

Меня пригласили в «Табакерку», и играю я там уже одиннадцатый сезон. Немного спектаклей, но играю. Когда мы там встречаемся, то нацеловаться не можем. Я, как школьница, очень ответственная: перед каждым спектаклем дома прохожу текст, перед зеркалом репетирую. И в театре всё прохожу перед спектаклем. Очень страдаю, когда забываю реплику. Просто, как девчонка, тушуюсь вся. Места себе не нахожу.

Главное признание народа в том, что тебе порой на улице не дают шага ступить. Столько «здрасьте», столько улыбок, столько тепла. Словами не передать!

Понимаешь, страшно сказать, сколько лет я артисткой служу, но у меня так и не появились люди, с которыми я бы не хотела поздороваться при встрече. В глаза мне гадости никогда не говорили. Никогда. А за спиной? Пусть говорят, я же в толстой телогрейке, поэтому не чувствую…

Больше всего на свете я ем себя сама, надо признаться. Самоедка я страшная.

Веришь, меня даже не ранило, когда меня могли годами не замечать, видимо, мне не нужно было в артистки идти. У меня нет и капли эгоцентризма, самовлюблённости. Я, когда стихи читаю, не люблю, когда мне хлопают, обожаю тишину зала. Бываю счастлива, когда удаётся залезть под рубаху к каждому зрителю и что-то под ней оставить. Тёплое, душевное и искреннее. Меня всегда смешит, когда слышу: «Вот я приехал завоевывать Москву». Милый мой, да её Наполеон не завоевал, Гитлер не завоевал, а ты хочешь её покорить?! Кто ты такой?! У тебя что, семь пядей во лбу? Или ты таланта необыкновенного? Мы в своё время приезжали учиться у Москвы. Учились, а потом бережно развозили взятое у московских педагогов в свои города и районы, и всю жизнь это бережно раздавали окружающим.

Когда слышу этих «завоевальщиков», то всегда спрашиваю: «Милка, а что ты привезла в Москву, кроме своих грязных трусов и непомерных амбиций?»

Народная артистка России? Не скрою, это очень приятно слышать. Это для меня самое настоящее народное признание.

Главное признание народа в том, что тебе порой на улице не дают шага ступить. Столько «здрасьте», столько улыбок, столько тепла. Словами не передать!

Понимаешь, у меня так сошлось, что я никакая не звезда, я – часть народа. Вышла из самой гущи людской и показываю этот народ.

Несколько раз бывало, когда после выступления ко мне подходили женщины и говорили: «Раиса Ивановна, я всё поняла, я знаю, как дальше жить». То есть она в меня, как в зеркало, посмотрела и что-то во мне увидела. Разве можно себе представить более весомую благодарность?! Значит, я в неё что-то вселила, вот такую капельку надежды. Значит не зря ты, Рая Рязанова, на сцене умирала и рождалась. Не зря ты всю эту канитель затеяла…

Я никогда не смогла бы жить за границей, никогда! Я же там безъязыкая, а дома я говорунья. А говорить я люблю и умею

Я очень много работаю, порой просто не выхожу из самолётов и поездов, всё это даётся безмерным трудом. И честно скажу: не денег ради, я сейчас уже в том возрасте, когда можно прожить на творожке и супчике. Моих шестнадцать тысяч пенсиона, ну ещё немножко подработала бы и нормально. Но работаю, потому что ответственность перед продюсером, перед коллективом. «Раиса Ивановна, на вас зритель идёт», – жалобно говорят мне продюсеры, когда я начинаю причитать про годы и про усталость. Ну как я после этого могу отказать? Возле меня молодняк, им же детей кормить надо…

Потом есть такое чисто актёрское счастье. Выходишь в зал – и сразу аплодисменты. Баночка варенья после спектакля, букетик домашних георгинов. Это так трогательно, что соглашаешься на все эти недосыпы, перелёты, переезды.

Белоруссия – это родное и понятное…

Одиноко ли я прожила жизнь? Нет, у меня десять лет был один, потом десять лет был другой. Любила или я их? Наверное, да, хотя по именам не назвала. Язык как-то не повернулся… Иногда накатывала какая-то тоска, когда с фестиваля возвращаешься, всех встречают, чемоданы подхватывают. Думаешь, ну хоть кто бы подсобил. Потом в метро нырнёшь, домой приедешь и – такое счастье, что ты одна, никто перед глазами не мельтешит.

С возрастом приходит понимание и желание жить на земле. Хочу на даче всё сажать и любоваться, как оно растёт, зреет и глаз радует. Хочу земельку почувствовать, понять, какая она. Видно, мои деревенские корни наружу стали выходить. Но пока не получается – гастролёрша. У соседа огурцы просто загляденье, мои – болячки какие-то по сравнению с его овощами.

Ещё пришло чёткое понимание, что самый большой враг – это тот, который на нас в зеркало смотрит. Не надо никого искать и винить, всё внутри нас.

Моя Белоруссия? Обожаю приезжать туда утром, приходит поезд, машин ещё мало, народу мало, а ты едешь по этим немыслимо широким проспектам. Едешь по какому-то такому простору, что дух захватывает. Заграница ли для меня Белоруссия? Если и заграница, то родная. Мне там совсем не тревожно и бесконечно комфортно, всё родное и понятное. И думают белорусы так же, как и мы, и ценности у нас одинаковые. Всегда говорю: дай бог их батьке Лукашенко здоровья. На нём там очень многое держится, кто бы что про него ни говорил. А большинство людей зовут его любовно «батька». Насильно людей к такому не приведёшь.

Пока силы есть, пока тебя любят и ждут во всех городах и весях, пока дарят тебе охапки цветов и баночки домашнего варенья, то, конечно, ни о какой смерти и думать не хочется. Только жить! Жить и всё

Когда еду на съёмку мимо белорусских лесов, всегда думаю, что это не леса, а парк. Все там вылизано, вычищено, ухожено. Ни одной сухой ветки, ни одного пакета не найдёшь.

Я никогда не смогла бы жить за границей, никогда! Я же там безъязыкая, а дома я говорунья. А говорить я люблю и умею. Как к мату отношусь? Саш, ну ты наивный, конечно, употребляю. Что ж я не русский человек что ли?!

С возрастом приходит больше размышлений, стала вот и о смерти задумываться. Честно скажу, боюсь её. Жутко от мысли, что меня, как Гоголя, могут похоронить живой. Сама не знаю, откуда такие мысли берутся, но посещают…

Смерти люди ждут только тогда, когда жизнь становится в тягость, когда сил нет. Когда больше мук, чем самой жизни. Вот тогда её ждёшь и просишь, как избавления, как манну.

А пока силы есть, пока тебя любят и ждут во всех городах и весях, пока дарят тебе охапки цветов и баночки домашнего варенья, то, конечно, ни о какой смерти и думать не хочется. Только жить! Жить и всё.

Из биографии

Раиса Рязанова, выпускница ГИТИСа, снялась в 195 фильмах. Среди них «Белый Бим Чёрное ухо», «Фронт в тылу врага», «Москва слезам не верит». Много играет в театре. С 1980 года водит машину, имеет титул «Автоледи-2003». Народная артистка России. Лауреат Госпремии СССР.

    

Фото: sputnik.kg, ruskino.ru, fastpic.ru, smotretkinoexhibit.cf, telesem.ru

Александр Ярошенко

Рубрика отражает субъективную позицию автора и не является продукцией информационного агентства «Амур.инфо».

Просмотров всего: 2377

распечатать

Фотогалерея
Комментарии
  • Бублик

    Бублик
    4 года назад

    Ну,наконец-то что-то читабельноперевариваемое.

  • хорошая

    хорошая
    4 года назад

    То понос, то золотуха.

  • alex 3

    alex 3
    4 года назад

    а при чем тут Лукиян?

  • Андревна

    Андревна
    4 года назад

    Ффуфуфу, плакательное сочинение подростка-переростка. Ну честно, не читала Яроша около года, а тут увидела фото любимой актрисы...

  • мне по барабану

    мне по барабану
    4 года назад

    Вооо! Шурик белены объелся!

  • Игнат 901

    Игнат 901
    4 года назад

    Расщепление личности. Перескакивает от злобно-ненавистного вещания к подхалимажно-благоговейному. Нетрадиционно сменил за 3 дня 3 статьи. За две предыдущие наверняка получил по башке.

Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь