Программа «Я тАк дУмаю!»: Дмитрий Федоровский, кинооператор (г. Москва). Беседа первая


ОПЕРАТОР-ДОКУМЕНТАЛИСТ ДМИТРИЙ ФЕДОРОВСКИЙ: ЧУВСТВО КОМПОЗИЦИИ ВСОСАЛОСЬ С МОЛОКОМ В МОЮ БАШКУ (ЧАСТЬ 1)

Михаил Митрофанов: В эфире программа «Я тАк дУмаю!» Я сегодня имею такую счастливую возможность находиться в гостях у кинооператора Дмитрия Федоровского. Дмитрий Юрьевич, я читал книгу вашу, и вы там говорили о том, что всегда мечтали стать именно кинооператором. Что значит, всегда мечтали? «Всегда» - это с какого возраста? Как появилась мечта?

Дмитрий Федоровский: Да, я могу совершенно определенно сказать, что где-то 6 – 7 – м классе школы мой дядя покойный подарил мне фотоаппарат. Был такой фотоаппарат, который люди моего возраста могут вспомнить, он назывался «Лилипут».

М.М.: «Лилипут»?!

Д.Ф.: Да, это была такая пластмассовая коробочка с одним объективом, с одной выдержкой, больше там ничего не было. И надо было снимать наобум, на пленку. Будет изображение или нет, было неизвестно, это определялось только после проявки.

М.М.: Но там видоискатель какой-то был все-таки?

Д.Ф.: Конечно, больше ничего не было, был видоискатель, объектив и кнопка.

М.М.: Интересный аппарат.

Д.Ф.: Да. Самое смешное, что несколько десятков фотографий из того периода времени, когда я увлекся и начал снимать, когда вся моя семья была еще на этом свете, а я не так как теперь, к сожалению, и остались фотографии того периода. Одна из них даже опубликована в моей книжке. Вот так я увлекся фотографией. Потом прошло немного времени, пришла уже другая техника, и у меня появился другой фотоаппарат. Я уже стал к этому серьезно относиться, у меня было много школьных снимков...

М.М.: В каком году этот «Лилипут» появился?

Д.Ф.: После войны, в послевоенное время, после 45 года.

М.М.: И тогда возникла эта мысль, чтобы снимать?

Д.Ф.: Да. А потом я увидел киноаппарат и понял, что застывшие фотографии меня уже мало интересуют, мне хочется, чтобы было движение. Откуда это пришло, я не знаю, может быть, это пришло оттуда, от истоков, с малолетства. Мама моя была дочкой очень известного художника Федора Федоровича Федоровского, который был декоратором. Его вообще считают основателем декорационной школы Советского Союза. Не знаю почему, но это не моя забота - это забота критиков и искусствоведов, они так определили. Когда я с молодых ногтей начал впитывать в себя аромат этого искусства, которое меня окружало, на всех стенах висели картины. У Федора Федоровича была мастерская, в которую я очень любил приходить и смотреть, как он работает.

М.М.: Можно ли предположить, что это все-таки картины застывшие, как фотография, а театр - это было движение, такой симбиоз?

Д.Ф.: Чувство композиции, которое является основой фотографии в кинематографе, еще есть много составляющих: свет, ощущение кадра… много чего, но чувство композиции всосалось с молоком в мою башку. По-видимому, это и сыграло большую роль. Потом, когда мне уже было лет 7 – 8, меня не с кем было оставить по разным обстоятельствам, то дед меня брал с собой в театр. Я таким пацаном в коротких штанишках уже ходил под сценой Большого театра, а Большой театр - это один из крупнейших театров мира. Вот это ощущение запаха закулисья, грим, краски, холсты такой запах - такой запах специфический.

М.М.: Это все будоражило…?

Д.Ф.: Это будоражило мое сознание и автоматом входило в голову, а может быть, генетически. Но стоит ли в этом разбираться? Я считаю, мне повезло, потому что многие школьники, которые, уже, заканчивая школу, еще не знают, кем они станут, какую профессию приобретут в жизни и чем они будут заниматься.

М.М.: Когда вы школу заканчивали, уже было очевидно, чем?

Д.Ф.: Я совершенно твердо знал. Потом в моей жизни был такой эпизод: я проходил по Комсомольской площади в Москве (у нас есть такая знаменитая площадь трех вокзалов) напротив гостиницы «Украина» я увидел оператора, который сидел на операторском кране с камерой. Вокруг был свет, приборы, артисты, такая суета киношная, и я там стоял часа полтора и смотрел, что происходит. И тут я твердо уже решил совершенно определенно.

М.М.: Я тоже так хочу?

Д.Ф.: Если я не сяду на операторский кран, то жизнь пройдет даром, поэтому это тоже сыграло роль.

М.М.: В каком году вы поступили во ВГИК?

Д.Ф.: В 51 – м году, а в 56 – м окончил.

М.М.: Тогда было сложно поступить? Сколько было человек на место?

Д.Ф.: Был очень большой конкурс.

М.М.: Именно на операторский?

Д.Ф.: Не только, вообще во ВГИК был очень большой конкурс. Самый маленький конкурс был на экономический факультет. И люди, которые с первого раза не проходили экзаменационную комиссию и не поступали, чтобы остаться шли на экономический факультет. Потом те, которые были такие твердые, упорные ребята…

М.М.: Переводились?

Д.Ф.: Нет, снова поступали, потому что перевестись было невозможно, там нужно было сдавать экзамены по операторскому крану.

М.М.: Что это были за экзамены? Когда вы туда шли у вас были какие-то работы, что вы предъявляли? Портфолио было?

Д.Ф.: Тогда нужно было обязательно предъявить не меньше двадцати фоторабот «24 на 30». Мы сами снимали, сами проявляли и печатали.

М.М.: Фотографии нужно было представить?

Д.Ф.: Да, на фотобумаге печатали, делали папочки, складывали все это и сдавали в экзаменационную комиссию.

М.М.: Там какой жанр определенный был?

Д.Ф.: Нет, все, что хочешь.

М.М.: Неважно было - портрет или пейзаж?

Д.Ф.: Да, портрет, натюрморт, пейзаж, Но это были не требования, а это были условия.

М.М.: Показать, на что ты способен?

Д.Ф.: Да, на фотобумаге.

М.М.: Именно фото, а кино, кто-то представлял?

Д.Ф.: Нет, кино никого не волновало. Вообще первый год обучения в институте о кино даже никто не говорил, потому что это была только фотокомпозиция, которую преподавал знаменитый профессор, который был кинооператором очень известным документального кино, Александрович Андреевич Левицкий.

М.М.: То есть это было база, что называется, сначала нужно было освоить именно фотографию?

Д.Ф.: Да. Обязательно было, чтобы в стадии обучения фотокомпозиции обязательно надо было делать все самому, самому снимать, проявлять обязательно, печатать обязательно и показывать мастеру.

М.М.: Понятно, что никто это не контролировал, не надо было доказывать, что это я сам сделал?

Д.Ф.: Нет, это никому в голову и не приходило. А смысл?

М.М.: Мало ли, бывает всякое, кто-то сдавал экзамены за другого.

Д.Ф.: Конечно, бывали и такие случаи.

М.М.: У вас были такие случаи?

Д.Ф.: По поводу того, чтобы за меня кто-то делал фотографии, а потом я показывал их, как свои, со мной такого не было.

М.М.: Фотографии тогда были только черно-белые?

Д.Ф.: Конечно, черно-белые.

М.М.: И вот вы поступили во ВГИК в 1951 – м году, и на первом курсе, вы говорите, фотография, а кино когда началось уже?

Д.Ф.: Кино началось на втором курсе, во втором семестре, тогда еще были какие-то отблески фотокомпозиции, потом она закончилась. Причем я помню, когда нам Александр Андреевич преподавал фотокомпозицию, обязательно надо было снимать гипсы.

М.М.: Как художники рисуют?

Д.Ф.: Гипс – это портреты всяких известных, в основном это были греки, Пифагор. Это было очень трудно осветить.

М.М.: Это бюсты?

Д.Ф.: Да, гипсовые бюсты, которые во всех школах стояли в СССР.

М.М.: Я ходил в художественную школу, и мы там рисовали и делали светотени.

Д.Ф.: Да, на художественном факультете тоже рисовали эти гипсы, потом стали уже появляться люди. В институте было так устроено, что к нам в фотоателье, где мы снимали вот эти гипсы, а потом стали снимать портреты, к нам стали приходить студенты актерского факультета.

М.М.: Натурщики?

Д.Ф.: Да, им даже чего-то платили за это.

М.М.: У них подработка и вам тоже…

Д.Ф.: У меня был один из знаменитых артистов - Коля Рыбников. Знаете такого?

М.М.: Конечно, Николай Рыбников.

Д.Ф.: Тогда он был Колей. Артистки приходили: Майя Булгакова, Руфа Нифонтова, красотки такие, мы делали фотографии. Потом, когда был экзамен по фотокомпозиции, мы все это отдавали в папках преподавателю, он ставил оценки. У меня всегда было «пять». Потом появилась основанная на фотокомпозиции дисциплина, которая называлась раскадровка. то есть тебе давали какую-то тему…

М.М.: Это уже пошло ближе к кинематографу?

Д.Ф.: Да, очередная ступенька. Тебе давали какую-то тему, отрывки из сценария фильма, ты должен был наснимать артистов, которые приходили в павильон, с твоей точки зрения, как тебе казалось, кто из них и кого может сыграть. То есть это уже были намеки на режиссуру.

М.М.: Это тоже пока было фото?

Д.Ф.: Да. Потом впервые в жизни дали камеру в руки. В связи с тем, что я оказался в этой семье, мама меня в эту семью привела к Федору Федоровичу. И его жена, бабушка моя, как-то очень заботилась о моей профессиональной пригодности. Ну, я уже заканчивал школу, и на один из каких-то дней… Это был день рождения, которые очень скупо праздновались в нашем доме, не знаю тоже почему, но такие устои были в этой семье довольно строгие, я бы сказал. Мне никогда не давали лишних денег, в школу только вот на бутерброд. А тогда и в школах не было буфетов, брали все с собой. И я помню, что один парень приходил, Молочников была его фамилия, ему мать всегда делала бутерброды с ливерной колбасой: хлеб, намазывалось масло и сверху ливерная колбаса. Так пахло ароматно, так вкусно этими бутербродами, которые он постоянно с собой приносил, то я тоже выяснил, где это продается, пошел и купил себе ливерную колбасу, попросил у бабушки денег. Кстати, она меня научила носки штопать, белье гладить, стирать, то есть всяким таким бытовым нехитрым наукам я был обучен с детства, и я ей очень за это ей благодарен. Потом в моей операторской практике, когда я начал путешествовать со съемочной группой по стране и по странам по другим, мне все это очень пригодилось. Так вот. Она купила мне (мы жили в центре Москвы, там такой есть Брюсовский переулок, а рядом на Никитской был комиссионный магазин, в котором продавалась всякая всячина: и одежда и предметы быта и так далее), не знаю каким образом, но для меня это был огромный сюрприз, она мне купила, подарила, когда в общем она посчитала, что я созрел, и убедилась в том, что я действительно добьюсь своего и пойду учиться киноискусству, киномастерству, она мне подарила камеру, кинокамеру.

М.М.: Иностранную?

Д.Ф.: Да, советских не было. Нет, были советские аппараты - КС – 50 с ручным заводом на пружине, а это была камера «Аймо», на которую снимали американцы войну. Вот такие знаменитые хроникальные камеры «Аймо». Я помню, что ни у кого в институте этого не было, а у меня уже была камера – фантастика!

М.М.: Сколько миллиметровая, шестнадцать?

Д.Ф.: 16 миллиметров, а может быть и 35, вот сейчас я не могу вспомнить, но, скорее всего, что 35. И я снял эпизод, потому что мы жили летом за городом, и на поле выходили лошади. Они выходили, и вот в шесть утра такой туман над рекой, и они выходили в этом тумане и спускались к реке и пили воду. А потом табунщик их выгонял и гнал их обратно. Ну, знаменитый конезавод в «Горках – 10», он до сих пор существует. И вот я снял этот ролик, это уже было, когда я учился в институте, и показал преподавателям. Деканом факультета у нас был Анатолий Дмитриевич Головня, который очень оценил эту мою работу и сказал, что у меня есть способности. Это было счастье!

М.М.: Это какой был курс уже?

Д.Ф.: Это был второй курс.

М.М.: Вы в 51- м году поступили во ВГИК, в 53 – м году умер Сталин, что вы об этом помните, об этом периоде, о времени?

Д.Ф.: Я помню о том, что я приехал, ничего не зная. Я тогда очень увлекался велосипедом и даже ездил на стадион Юных Пионеров в Москве напротив стадиона Динамо. Там была группа, и там был трек велосипедный, там был тренер, я поступил в эту группу юношескую и гонял по этому треку на велосипеде. Я вообще много ездил на велосипеде, и даже когда мы жили за городом, то я садился на велосипед ехал до Перхушково, ставил его в тамбур, потом на Белорусском выходил из тамбура и ехал во ВГИК на велосипеде. Вот как раз один из дней, когда я приехал, но только я не помню, был ли это велосипед или нет.

М.М.: Но март месяц вообще-то…

Д.Ф.: Да, может быть, и рановато, вряд ли, но почему-то ассоциация такая, но, наверное, я ошибаюсь. Приехал я в институт на занятия, а у нас в вестибюле стояло огромный зеркало метра полтора в высоту, около метра в ширину, у которого всегда крутились артистки толпами. Но таких женщин не бывает, которые в зеркало на себя не смотрят. А артистки они уже так сказать…

М.М.: … по определению.

Д.Ф.: Да, как не посмотреть на себя в зеркало, когда ты идешь на лекцию по маркизму-ленинизму? Обязательно надо.

М.М.: И что зеркало было занавешено?

Д.Ф.: Да, зеркало было занавешено черным тюлем. И какое-то вообще угнетенное состояние у всех раздевальщиц, там же раздевалка была. Я говорю: «Что случилось?» Мне говорят: «Ты что, не знаешь?» Я говорю: «Нет, не знаю». «Сталин умер!» Ох! Мы же жили в то время, когда все были уверены в том, что отец родной и по-другому никак.

М.М.: Вечный он.

Д.Ф.: И что будет со страной, когда это случилось? Я со своим приятелем, Игорь Шагин, был такой с моего курса парень (сейчас его уже нет в живых конечно), с операторского факультета тоже. И у меня была эта камера «Аймо», и мы помчались в центр. Мы взяли с собой штатив, пленку зарядили, чтобы снять похороны. Мы не имели представления о том, пустят нас или не пустят, нас это не волновало совершенно. Мы вот твердо решили, что едем снимать похороны Сталина. А так как я жил в Брюсовском переулке, я знал все проходные дворы, куда и как пройти, нам надо было Тверскую пересечь, а потом проходными дворами добраться до Колонного зала. Там было все перекрыто, и мы вошло в один из дворов, влезли на пожарную лестницу, на крышу, спустились с другой стороны и попали во двор Колонного зала. Там стоял какой-то солдатик с ружьем, мы - камера на плече, штатив - показали ему студенческие удостоверения ВГИКа, ему было «до-феньки» совершенно, и он нас пропустил. Не знаю, почему, но так случилось. Там играла траурная музыка, понятное дело, я это все поснимал.

М.М.: Вы прямо туда в зал вошли, где гроб стоял?

Д.Ф.: Да, я все поснимал. Потом оттуда просочились обратно, но это уже было проще…

М.М.: А люди там были?

Д.Ф.: Там же очередь стояла феноменальная.

М.М.: И никто вас не выгнал?

Д.Ф.: Нет, мы там не одни были, там были люди с киноаппаратами.

М.М.: Понятно.

Д.Ф.: Поэтому они решили, те, кто занимался наведением порядка, как их назвать, я не знаю, им в голову не пришло А мы были все-таки уже по 22-23 года, не пацаны.

М.М.: Люди с камерой снимают, значит так надо.

Д.Ф.: Да. Куда делась эта пленка, не известно, все пропало.

М.М.: Но вообще ее кто-то видел после этого эту пленку? Вы ее проявили? Показывали, где-то?

Д.Ф.: Да, во ВГИКе показывали. Все очень удивлялись.

М.М.: Интересно.

Д.Ф.: Любовь к хронике, к документальному кино возникла в период обучения в институте, и я уже точно знал на третьем или четвертом курсе, что я в художественное кино не пойду, что я буду хроникером, я буду оператором документального кино, коим и остался до настоящего времени.

М.М.: Дмитрий Юрьевич, еще один вопрос про Сталина задам. Вы снимали вот эти похороны Сталина, так вот ухитрились, но затем, когда вы уже закончили в 56 – м году, когда Никита Сергеевич выступил со своей вот этой знаменитой речью на съезде про культ личности и все такое, а что в семье у вас, вообще по этому поводу были какие-то разговоры, что вы знали об этом?

Д.Ф.: Ничего не знал об этом, кроме того, что Федор Федорович был награжден пятью Сталинскими премиями за его работу в Большом театре и создание декорационного фона для опер. Все русские оперы, которые шли в Большом театре, ну, почти все, были в декорациях Федоровского. И он был настолько аполитичен! У нас в семье такая байка существовала, как бы легенда, что когда объявили войну, он пришел домой и принес кожаные штаны, кожаную куртку, ну, ему выдали обмундирование и вот в этом он должен был пойти на фронт. Но это, я говорю, семейная легенда, бабушка мне ее рассказывала. У нас перед кухней был такой маленький альков, в котором стоял сундук. И она в этот сундук положила это все обмундирование и сказала мне: «Ни на какую войну ты не пойдешь», повесила замок. Сказала: «Ты художник, и ты должен быть художником! И вообще никаких разговоров по поводу войны чтобы я больше не слышала».

М.М.: Его не отправили на фронт?

Д.Ф.: Нет, она его не пустила. Но поскольку он был декоратором, и уже известным декоратором… Он стал знаменитым давно, когда он написал декорацию к опере «Хованщина». И она была, была премьера в Париже, и его там уговаривали, потом остаться во Франции и так далее, но он отказался напрочь. А на другой день, когда, как говорят, проснулся знаменитым, вот он проснулся знаменитым, потому что все газеты французские опубликовали сообщение об этой премьере, о фуроре, который произвело декорационное оформление сцены Гранд-Опера в Париже. Это был период, когда был Шаляпин, когда его учитель Коровин Константин Алексеевич жил во Франции, в Париже, и он был у него в квартире вместе с Шаляпиным.

М.М.: Это после революции было уже?

Д.Ф.: Да, конечно. У меня есть книга, в которой я все описал, и там можно об этом, обо всем прочитать. Поэтому никаких разговоров по поводу… Ну, да, конечно был траур. И вся страна…

М.М.: Ну, то есть переживали, как все.

Д.Ф.: Да, как потерю.

М.М.: Вы говорите, что многие говорили, как дальше будем жить? Вот в этом контексте как? Переживали, но все-таки жизнь продолжается, какой был настрой в этом смысле?

Д.Ф.: Нормальный, позитивный. Федор Федорович продолжал работать в Большом театре, и ничего не изменилось в этом плане. Пришло другое правительство. Ну, у меня по моему происхождению получилось так, что отец мой, которого я никогда в глаза не видел, привез мать в родильный дом и уехал к другой женщине жить.

М.М.: Во как!

Д.Ф.: Да. Так, что никаких контактов не было по сути дела, и фамилию Федора Федоровича я ношу.

М.М.: То есть он как отец, по сути, был?

Д.Ф.: Да, но это был не тот дедушка, который там за ручку водит внука в сквер гулять, в коляске катает. Он никакого отношения к моему воспитанию не имел, потому что работал с утра до ночи. Он рано утром уходил в мастерскую.

М.М.: Как не имел? Все равно он был перед глазами, он был примером.

Д.Ф.: Только в этом плане, да.

М.М.: Я напоминаю нашим слушателям, что сегодня мы беседовали с Дмитрием Федоровским кинооператором. К сожалению, время разговора у нас ограничено. Но я очень надеюсь, что это наша встреча с вами не последняя. Спасибо вам за уделенное время, за разговор. Будьте здоровы, всего хорошего!

Д.Ф.: Здоровья! Спасибо, и вам тоже.

(продолжение следует)


Поделиться:


Десять последних новостей

Власти Белогорска решили помочь цирку-шапито, застрявшему в городе из-за коронавируса

В Белогорске вновь сэкономили мазут и решили продать мазутосливной комплекс

Благовещенцев приглашают читать стихи о городе и рисовать любимые улицы

В Приамурье собираются вывести сбор дикоросов на промышленный уровень

Труженикам тыла в Селемджинском районе ремонтируют дома

В микрорайоне Благовещенска появилась новая дорожная разметка

Амурское правительство сообщило, что обеспечило жильем пострадавших от паводка

Утром на «Эхе Москвы в Благовещенске» – рубрика «Пандемия-2020»

Зейский депутат сообщил о возможной акции протеста, если в одном из районов закроется почта

Проект амурских школьников по снижению гибели урожая представят на федеральном уровне