21июля
Предыдущий материал Следующий материал
19 июня 2018, 14:06 0

Народный артист России Валерий Баринов: Россия – это такая страна, которую постоянно надо спасать (часть 4)

Народный артист России Валерий Баринов: Россия – это такая страна, которую постоянно надо спасать (часть 4)

.

Михаил Митрофанов: В эфире «Эха Москвы в Благовещенске» продолжение интервью с народным артистом России Валерием Бариновым. Валерий Александрович, здравствуйте!

Валерий Баринов: Здравствуйте!

М.М.: Диалог номер четыре. Вы сказали, что дочь в русскофобской редакции, она патриотка, а насколько вы интересуетесь политикой?

В. Б.: Политикой интересуется все.

М.М.: Из серии, если вы не интересуетесь, то она заинтересуется вами?

В.Б.: Да. Тут есть такая вещь, что касается политики.

М.М.: Профессиональной деформации, когда люди начинают погружаться в это.

В. Б.: Я ходил на эти шоу, сначала просто преследовал профессиональные цели, я ходи на «Время покажет». Я ходил на темы, не связанные с Крымом или Украиной. Мои украинские друзья меня долго умоляли, чтобы я ничего не говорил против Украины, а то меня пускать не будут, а у меня там было много работы. Потом я понял, что уже не могу молчать, что я буду говорить, потому что виноваты и те, и те. Сначала я преследовал только одну цель, там же все орут, все перебивают, а мне было любопытно, замолчат все или нет. Они почти всегда молчали. Редактору Екатерине всегда говорили: «Давайте, перебивайте его», им важен был крик, они пытаются влезть, и это мне было любопытно. Я однажды в ИКИ (институт космических исследований) вел корпоративный вечер, у них был юбилей. Директор этого института увидел, как я выступаю на вручении научных премий, там режиссер Богомолов, я не поклонник его как режиссера, но работать с ним очень любопытно. Он придумал такой ход: надо было читать какую-нибудь научную работу, а потом по поводу этого – какое-то стихотворение, художественное произведение. Мне досталась благодатная тема, тема оплодотворения.

М.М.: Читать целиком?

В.Б.: Читать научную работу «Как происходит оплодотворение». Я это читал с таким темпераментом и страстью, когда проникают, миллионы устремляются, потом они попадают, звезда распадается, и момент оплодотворения произошел, к этому моменту зал уже ржал. Потом я читал: « И я любил, и я изведал безумный хмель любовных мук, и пораженья, и победы...»

Он молодец, придумал этот ход. Мне стало интересно, чем ИКИ занимаются? Они занимаются по периодам воздействия солнца на эмоциональные проявления людей. Если взять век и наложить на другой век, то с небольшой разницей в месяцы, в годы, у нас происходят одни и те же катаклизмы. Если мы вспомним 17–18 год прошлого столетия, если мы вспомним, наполеоновские войны позапрошлого столетия, то, что происходит сейчас – это момент воздействия солнца. Я его спрашиваю: «И, что, с этим ничего нельзя поделать?». Можно пытаться, но люди об этом не задумываются. Причем это не Ванга, не гадалка – это научное наблюдение поведения Солнца на планете. Скапливается какая-то мерзость, мы живем в это страшное время, когда мы готовы друг друга убивать. Там можно валить на Америку, что она хочет зла, там можно валить на Россию, что Россия хочет завоевать. Потом все проверяется. Крым наш или не наш? У меня много друзей крымчан. Много с коллегами из вашей московской редакции я в этом смысле спорю, они много ведут передач, и я всегда их слушаю. Но, когда говорят про Крым, я ужасно возмущен, что Крым присоединили к Украине. Это был абсолютно незаконный акт. Крымчане никогда не считали себя украинцами, никогда. Когда в 54 году у них появились двойные надписи, они протестовали – они всю жизнь считали себя русскими. Поэтому я никогда нигде не выступаю, потому что сразу завожусь. Когда я смотрю про Донбасс, они спорят, ссорятся, у меня там огромное количество родственников. Почему? Когда осваивался Донбасс, то Орловская, Курская, Воронежская области, они все туда ехали. Они туда поехали русскими, они там рождались русскими, они ужасно гордились, что, кроме того, что они русские, теперь они и хохлы. Представьте, ты просыпаешься утром, и тебе говорят, что ты будешь теперь говорить на киргизском языке. Как они могли себя повести? Я вижу, кто умный человек, кто неумный, мне болезненна слабость позиций умных. Мне очень нравится Володя Рожков, но он куда-то исчез. Я много лет голосовал за Явлинского. Я впервые в правительстве увидел человека, который произносил слово «отнюдь» – это меня поразило, и я сразу в него влюбился. Он первый, кто подал в отставку, когда не пошла его программа. Я очень устал от вранья, причем от вранья с той и с другой стороны. Вы говорите правду, но не всю, эти говорят только это, эти говорят только то. Для моей профессии сейчас состояние замечательное, когда растерзана душа, когда ты разбросан, когда эмоции возникают сразу, мгновенно. Когда ты приходишь к врачу, и они говорят, что мне нужен покой. Я прочитал, что у англичан есть способ лечения – стрессотерапия, вот это мое состояние – я лечусь стрессом. Я постоянно пребываю в состоянии стресса.

М.М.: Покой плавно переходит в небытие.

В. Б.: Да. Мои полеты – это состояние тревоги, успеешь или нет. Раньше я чувствовал момент ответственности, нельзя опоздать, я не могу опаздывать, раньше я боялся, сейчас не боюсь. Я понимаю, что никто меня не уволит из театра, поймут, но, может быть, объявят выговор. Все равно стресс присутствует, перелеты туда-сюда. Я каждый спектакль жду провала.

М.М.: Почему?

В.Б.: Театр – это состояние человека, который стоит на воротах в футболе, в хоккее, и он не знает, успеет он среагировать или нет. То чудо, которое произошло 9 июня 67 года, но я не знаю, почему оно произошло. Может быть, от того, что педагоги были правы, я этим и живу, но это все происходило помимо меня. У меня колоссальная самоуверенность как у артиста. Я знаю, что в любой ситуации, если плохой спектакль, я буду, если не в белом, то в сером фраке. У меня существуют ножницы.

М.М.: А это, что такое? Самоедство какое-то или что?

В. Б.: Не знаю. Наверное, это чувство профессии. Это нормальное состояние. Когда играешь спектакль, все идет хорошо, все легко, а приходит режиссер и говорит, что ты делаешь? А ты играешь по накатанной, по штампу, а иной раз ни черта не получается, думаешь: провал. Ты думаешь, почему они застыли в зале, потом они начинают реагировать, в конце начинают кричать, хлопать. Весь фокус в том, что им интересно смотреть на мои мучения, на мою живую муку. Состояние возбуждения присутствует постоянно, для человека это очень сложно и трудно. Я помню, когда умер Сталин, нам сказали, чтобы мы пришли в праздничной одежде, вместо валенок мы надели ботинки, и я помню, что я сильно рыдал и не мог из-за этого завязать ботинки, у меня тряслись руки. Сейчас я помню, как зарыдала учительница, что умер великий, и заплакала, все рыдали. У меня было много репрессированных родственников, и все рыдали. Я помню еще картину, которая меня поразила, – митинг в Доме культуры по поводу смерти Сталина. В зал пускали только партийное руководство, начальство, а я из кинобудки пролез, мне было очень любопытно. Я помню, что они все сидели в пальто, тогда оно называлось «Москвичка». На столе, накрытом красной скатертью, стоял приемник «Муромец», и шла трансляция похорон. Я как-то рассказал об этом Чепику Сережке – это был великолепный художник, он умер, я так жалел. Он – известный художник, у него целая галерея, у него заказчики – Тэтчер. Я ему рассказал об этом, он думал, как об этом написать.

М.М.: Эту сцену?

В.Б.: Он говорил: «Я картину вижу, но как бы это написать?» Потом я пережил открутку, возращение одного дядьки, потом другого. Я-то жил не в центре, я-то жил в деревне, у меня это все сидело. Потом все рушится, и к 10 классу полное отсутствие веры в эту идею. Когда случилась перестройка, я был уверен в нашем народе, что деньги не станут идеей. Они стали какой-то злой идеей. Сейчас, что угодно могут говорить про Горбачева, но он был тот человек, который не понимал, что он делает, но начал делать. Потом появление Ельцина, но тут я уже был взрослый человек, и я доверялся своим ощущениям, а не умозаключениям, тут я уже чувствовал, кто хороший, кто плохой. А сыну моему еще трудней. Я помню, он поехал в город Кассель на фестиваль и приехал совершенно потрясенный. Он, не заставший даже брежневского изобилия, выросший на карточках, – вся еда исчезла. Он приезжает оттуда, говорит, что не может понять, кто покупает эти товары: в магазинах никого нет, но все висит. Второй вопрос, который его потряс, – куда девается свежее мясо, которое вечером лежит? Поэтому тут очень сложный момент, когда начинают говорить: нам нужна демократия, мы должны умереть за демократию. Я все больше прихожу к такому консервативному пониманию, что мы для демократии. Россия – это такая страна, которую постоянно надо спасать.

М.М.: От кого? Или отчего?

В. Б.: От себя, от нее самой.

М.М.: Безумный человек, который должен…

В.Б.: Не обязательно кто-то должен. Сейчас говорят, что Россия… Но я понимаю фальшь этого лозунга, но так получалось всю жизнь, если взять историю. Всю жизнь она спасала всех, вот так получалось. Когда Достоевский говорил, что мы «богом избранная нация», это правда. Это не чувство гордости, ведь она спасала собой. Когда я начинаю концерты про войну, День победы, я думаю, в каком еще языке есть слово «победа»? Есть «Виктория», а у нас «Победа» – то, что бывает после беды. Мы должны были спасти Европу от монголов, мы должны были спасти мир от фашистов с нашими безумными и зачастую неграмотными руководителями. Про Сталина говорить не буду, я не знаю, что про него говорить – палач есть палач. В моем родном городе, в Орле, поставили памятник Ивану Грозному, я столько там орал. Сначала хотели поставить его перед ТЮЗом, можете себе представить?

М.М.: Абсурд.

В. Б.: Да, причем на коне, такой монстр. Потом его поставили на историческом месте, где начинался Орел. Это легенда, что Грозный там был, вряд ли он там был, но патриоты доказывают, что он там был. Я патриот. Человек, невольно становящийся убийцей, должен знать, что за ним потянется кровавый след убийцы. Я играл Жукова, меня за него приняли в клуб военачальников нашей страны. Я уникальная личность, я там единственный гражданский человек.

М.М.: Ульянова не приняли?

В.Б.: Наверное, еще не было этого клуба. Я долго отказывался играть Жукова, потому что я говорил, что Михаил Александрович, которого я любил, уважал, у меня было такое счастье, я с ним долго работал на радио, я говорил, что он на Жукова больше похож, чем Жуков. Народ воспринимал, что это Жуков. Этот не очень хороший памятник, наверное, Жуков заслужил. Этот человек должен взять на себя миссию и понимать, что он зачеркивает свою жизнь. Грозный была непростая фигура. Я играл в грандиозном спектакле «Смерть Грозного» в Театре Армии, потом играл Захарина в Малом театре и очень хотел играть Грозного. Мне казалось, что все неправильно делалось. Грозный был человек безумно одинокий, загнанный своим страхом. Режиссер Драгунов делал мизансцены, когда подходит царица и обнимает сзади, – это смерть. Он не мог никого терпеть сзади, никто не мог подойти сзади – это момент страшенного одиночества. Но, может быть, в начале такого периода такой человек нужен был. Когда говорят про нас, то мы демократию не поднимем.

М.М.: Вы говорите, что Грозный был безумно одинок. Может быть, это судьба человека такого уровня, быть одиноким?

В. Б.: В принципе, да.

М.М.: Нынешний наш руководитель, Владимир Владимирович – я на него смотрю и понимаю, что это одинокий человек, как мне кажется. Он не имеет права?

В.Б.: Он стремится к одиночеству. Этот его развод, я понимаю, что там финансовые дела. Понятно, что ему надо реализовывать свои все дела, но не будем об этом говорить. Он одинокий человек.

М.М.: Хотя тот же Ельцин и Горбачев с женой везде.

В. Б.: Потому все так быстро и свернулось. У Горбачева это вообще был муж.

М.М.: Это, как в том анекдоте – товарища Крупского, конечно, знаю?

В.Б.: Да, это был муж. То, что касается Ельцина, я хорошо знаком с Наиной. Так получилось, что, когда Ельцин умер, был его юбилей, и праздновали это в нашем посольстве, но в Киеве. Там собралась вся компания, Шушкевич приехал. И меня попросили, чтобы я прочитал главы из его книги. Тогда мой друг Юра Семин, главный тренер «Локомотива», тренировал киевское «Динамо», говорил: приезжай, меня тоже пригласили. Там собрался весь бомонд, пришли президенты от Кучмы до… и те, кто подписывал. Я пришел, и вся семья пришла. Мне досталась глава, где он решает уйти от власти, где он решает передать, как он уходит из дома, смотрит на жену и говорит: «Нет, жене надо сказать» и говорит. Литература, в общем, неплохая. Вел Мишка Швыдкой, а я читал главы. Когда я прочел, они все рыдали. Наина подошла, обняла, сказала: ты сегодня весь вечер будешь сидеть со мной. Волошин подошел и сказал, что хорошая книжка получилась. Они все были в восторге, говорили, что даже Швыдкой не испортил мое чтение.

М.М.: Скажите пару слов слушателям радио «Эхо Москвы в Благовещенске».

В.Б.: Я всегда желаю людям одно: чтобы они были, как можно дольше были. А как говорил Александр Сергеевич: «Были бы мы живы – будем когда-нибудь счастливы».

М.М.Спасибо большое. Это был народный артист России Валерий Баринов.

Просмотров всего: 1374

распечатать

Комментарии закрыты




bfc639f4