18августа
Предыдущий материал Следующий материал
29 мая 2018, 14:31 0

Народный артист Валерий Баринов: Гинкас часто ставит мне невыполнимые задачи, и это замечательно (часть вторая)

Народный артист Валерий Баринов: Гинкас часто ставит мне невыполнимые задачи, и это замечательно (часть вторая)

Михаил Митрофанов: В эфире «Эхо Москвы в Благовещенске» продолжение диалога с народным артистом Валерием Бариновым.

В.Б.: Он сделал такой разбор роли, я вдруг понял, что такое хороший режиссер по-настоящему. Это режиссер, который может поставить передо мной невыполнимую задачу. Хейфец был третий, ну и четвертый режиссер – Гинкас. Когда я ушел из Малого театра, на меня там стали наезжать, говорили, что я играю главную роль в театре Маяковского. Меня вызвал Соломин и говорит: «Я вышел на улицу Герцена, смотрю: висит растяжка – премьера спектакля «Спуск с горы Морган», играет артист Малого театра Валерий Баринов, что я должен был почувствовать?» Я говорю: «Гордость, что же еще? Я ваш ученик, я у вас учился». Они меня не отпускали из театра, я написал заявление и ушел. Это был тоже редкий случай, потому что из Малого театра уходят редко.

М.М.: В основном оттуда, что? Выносят?

В.Б.: Да, выносят. Сейчас артисты те, которые работают в театре, – это святые люди по той простой причине, что когда рядом кино...

М.М.: Другие гонорары?

В.Б.: Да, где они за день получают приблизительно свою годовую зарплату, то это роскошь. Хотя сейчас молодые в огромном количестве стремятся в театр.

М.М.: Почему стремятся? Школа?

В.Б.: Потребность. Когда я ушел из Малого театра, думал, что я буду свободным художником. Проснулся утром, и стало как-то неуютно. Я набрал огромное количество работ, потому что невероятное количество предложений – у меня было 9 кинопроектов. Потом меня вызвала Генриетта (Яновская) и положила на стол трудовую книжку, это было им нужно для статуса театра: «У нас будет два народных артиста – Ясулович и ты. Мы тебе обещаем, что будешь работать только тогда, когда ты можешь». Я уже 15 год в театре, и все это беспрекословно выполняется. Говорят, что не надо смотреть 10 первых спектаклей, пускать критику. Я начинаю играть где-то после 20 спектакля. Я получаю удовольствие от тех мук, которые со мной происходят на сцене. Выражение «Муки творчества – самые сладкие муки», вот и я начинаю их испытывать тогда.

М.М.: До этого что происходит? Процесс погружения?

В.Б.: Я уже владею залом, материалом, но все равно еще пьеса владеет мной, зал меня заставляет хохмить. В принципе, я должен заставить зал смеяться и плакать. В этом спектакле у меня очень благодатная роль, там колоссальный диапазон – от комедии до трагедии до самого конца, когда люди уже поняли и начинают смеяться в конце. Очень здорово было играть в Америке, американцы очень наивные.

М.М.: На каком языке вы там играете?

В.Б.: На русском. Там текста не очень много, там шли титры. Я очень боялся первого спектакля, его играют для прессы, потом выходит лицензия, и это является как бы рекламой. Там зал на 800 мест, я спросил, а где они возьмут зрителя? На спектакль приезжали люди из Вашингтона, из Бостона, из Нью-Йорка, они прочли газету. Однажды я встретил пожилую пару, которая была из Аризоны, они летели 6 часов, чтобы посмотреть спектакль. Они меня этим удивили и убили, наверное, даже больше, чем я их своей игрой. После спектакля они высказывали мне свои восторги.

М.М.: Это спектакль Камы Гинкаса «Вариация тайны», с которым вы приехали к нам. Роль в этом спектакле для вас стала открытием? В чем?

В.Б.: Что-то подобное я играл фрагментарно, а это довольно известная пьеса. Когда шло распределение, всем казалось, что все должно быть наоборот.

М.М.: Вы должны были играть писателя?

В.Б.: Да, но Кама он и есть Кама, он дает возможность существовать. Я до сих пор в этом спектакле не до конца владею ситуацией и владею собой. Мне иногда стоит колоссального труда не расплакаться, а держать себя, зал это подхватывает. Момент сдерживания слез – это серьезно. Это первые гастроли. Нам в Биробиджане было трудно играть, поскольку там все несколько другое. Там театр с филармоническим залом, а здесь поменьше. Тут есть такая тонкость: вот мы начали играть в Биробиджане, публика не привыкла, и в этом была прелесть, они готовы были смеяться.

М.М.: Не искушенная?

В.Б.: Да. Но потом их это захватило, иногда стояла такая тишина. У Камы есть такие тонкости, такая грань, что чуть-чуть – и это уже скучно и неинтересно. Он часто ставит мне невыполнимые задачи, и это замечательно. Я молодым всегда говорю, что тупик в репетиции – это золотоносная жила, выковырять из себя все. Мы играли спектакль «Статья», там сцена с ботинками. Главный герой правдолюб, все время борется за правду, ходит в старых рваных ботинках. Дочка с первой зарплаты дарит ему ботинки, он сидит, завязывает шнурки, поднимает лицо, а оно все зареванное. Я долго мучился, как играть, давил из себя слезу, я никак не мог найти болевую точку, но когда находишь, где болит, то это сразу чувствует публика.

М.М.: Спектакль, который вы у нас играли, он о любви. Насколько, по вашему мнению, важна она – любовь – в сегодняшней России? Что происходит ней и с нами?

В.Б.: Любовь всегда важна. Может быть, любовь – это то, что нас спасет? Это способность к сопереживанию и к сочувствию. Я много играл Достоевского, Чехова, Островского. Я всегда задавался вопросом, а что такое любовь вообще? У меня был фильм «Агапэ», это по-гречески любовь. У них не просто так произносится, а как любовь жертвенная. Я подумал, что настоящая любовь – это, когда человек осознанно может пожертвовать собой ради предмета своей любви. Вот это любовь. Это момент погружения, не эгоистическое требование, это нас сейчас может спасти. Момент сопереживания, момент соучастия в другой судьбе, способность пожертвовать собой, а не требовать это от возлюбленного.

М.М.: Сейчас любви меньше стало? Нет такого ощущения?

В.Б.: Не знаю, меня совершенно другие ощущения. Я не помню состояния, чтобы я был в какого-то влюблен, я всегда должен быть кем-то увлечен. Я понимаю, что у меня есть женщина, которую я люблю, и я ее действительно люблю. С годами ты притираешься и понимаешь, что без этого человека ты не можешь. А есть состояние влюбленности, которое дает колоссальную энергию в работе и в творчестве, когда ты, в общем, должен раздразнить как-то себя на любовь. В этой пьесе мне было безумно трудно, потому что там два мужчины, там только есть женщины, которых ты должен нафантазировать, и это тоже любовь. У Камы была такая мысль – ввести танцующую женщину, но что-то там не сошлось. Мы с Игорем были ужасно рады, что будет что-то воздушное и порхающее, но потом от этого отказались. Это не получилось чисто физически. Когда вдруг артисты начинают дышать, слышат дыхание друг друга, то тут уже тяжело вмешиваться.

М.М.: Вы сказали, что не преподаете, потому что это занятие, которое требует полной отдачи?

В.Б.: Я боюсь ответственности, но я бы с удовольствием преподавал молодым артистам. Когда я работал в Малом театре, а сын мой не пошел в него, он мне позвонил и сказал, что все ребята говорят о том, что мне надо работать с тобой, все хотят с тобой работать.

М.М.: Что-то перенять и научиться?

В.Б.: Очень важен тон и тонкий слух у педагогов. У нас были замечательные педагоги, у них было такое чутье на фальшь, они нас сразу направляли. Кама потрясающе слышит артиста, когда я с ним работал, я ни разу не сделал ему предложения, как играть. Если я что-то хотел попробовать, я начинал это делать, а не предлагал. Он не любит смотреть свои спектакли, но он всегда сидит в своем кабинете и слушает их. Потом выходит и начинает делать замечания по какому-то отрывку, а получается, что он делает замечания по всей пьесе. Я всегда поражаюсь точности его замечаний. Это для меня остается его феноменом, я плохо соображаю, как ему это удается. Он никогда не говорит, что мы будем репетировать. Он вызывает артистов и говорит читать тексты, но никто не знает, что мы будем играть. Он позвал нас с Игорем, мы были заняты и никак не могли встретиться. На первую репетицию мы оба опоздали. И он от страха, что репетиция может не состояться, он выпил стакан водки и пришел к нам на репетицию сильно возбужденный, но не пьяный. Мы начали читать, я помню великого педагога Анненкова, который говорил: «Запомни первую читку. Запомни свои первые ощущения, как ты произносишь первое слово». Я помню, как я репетировал в «Царе Борисе» Семёна Годунова и у меня была фраза: «А, это ты, боярин?». Он спрашивал, как я говорю, «А», то есть твое первое опущение. Он говорил, что надо доверять своему инструменту, он у нас один и никто больше. Как он у тебя прозвучит, доверяй ему, это та интуиция, которая тебе не подчиняется, она существует и все. Он говорит, что ты читаешь первый раз и знал бы все наизусть, то мы могли бы все играть на следующий день, потому что потом начнется работа, ты уйдешь от этого варианта, это стоит колоссальных трудов вернуться к тому, что было на первой репетиции. Мне любопытно, я иду за буквами, поскольку нет никаких обязательств, то, что мне нравится. Он мне говорит, что не знает, как у меня это происходит, но потом ты начинаешь работать, и это мои бессонные ночи.

М.М.: Вся предварительная работа сводится к тому, чтобы вернуться к этому?

В.Б.: Да. Сейчас я работаю над графом Нулиным, и я могу выучить эти 14 страниц за день-два, но уложить мне нужно месяца три, чтобы я не думал о тексте, я должен быть свободен в тексте. 26 числа я поеду в Ростов, там клуб бизнесменов, они четвертый раз меня вызывают на встречу, я читаю им серьезные вещи. Я хочу попробовать прочитать им Нулина, мне интересно, как это воспримет публика, как они на это пойдут. Я однажды за ночь выучил 113 страниц текста.

М.М.: Что за роль?

В.Б.: Это пьеса «Моя профессия – сеньор из общества», у Шиловского был фильм «Миллион в брачной корзине». Было два исполнителя Владимир Зельдин и Костя Захаров. Гастроли заканчивались в Челябинске, все знали, что я быстро учу текст. Я за ночь выучил текст и пошел играть, там было много смешного. Когда я сыграл и был ошеломительный успех, зал был свободен, и артисты завелись этой свободой, потом пришел Еремин, он руководил театром, сказал, что на меня будут шить костюм. Я ему ответил: «Нет, Юрий Иванович, ни за что. Если вы хотите, чтобы я это играл, вызывайте Хомского и полгода репетиций».

М.М.: Это, как эффект «Капустника»?

В.Б.: Да.

М.М.: Это был народный артист России Валерий Баринов. Продолжение интервью слушайте ровно через неделю.

Просмотров всего: 109

распечатать

Комментарии закрыты