20октября
Предыдущий материал Следующий материал
5 октября 2017, 15:01 0

Иосиф Райхельгауз: я много лет борюсь с антрепризой – этой раковой опухолью на теле театра

Иосиф Райхельгауз: я много лет борюсь с антрепризой – этой раковой опухолью на теле театра

В студии радио «Эхо Москвы в Благовещенске» – председатель жюри конкурса антрепризных спектаклей, режиссёр, педагог, народный артист России Иосиф Райхельгауз. С ним беседовал Алексей Воскобойников. Разговор получился интересным: речь шла о театре вообще, спектаклях «Амурской осени» в частности и о том, почему именитый режиссер считает современную антрепризу раковой опухолью.

Алексей Воскобойников: Здравствуйте, Иосиф Леонидович.

Иосиф Райхельгауз: – Здравствуйте.

АВ: – Сразу, поскольку слово «антреприза» (возможно, для вас запретное, нежелательное) прозвучало, к этой теме. В недавнем интервью столичному «Эху» вы употребили интересный термин – «бандитская антреприза». Расшифруйте, пожалуйста.

ИР: – Я должен сказать, что до приезда в Благовещенск я много лет борюсь с антрепризой. Потому что совершенно убеждён, что это такая… я могу ещё много других определений ей дать. Например, раковая опухоль на теле русского театра…

АВ: – Ого-го!

ИР: - Да-да-да. Потому что великая прекрасная русская антреприза начала прошлого, позапрошлого и даже позапозапрошлого века – это прекрасно… Это то, что стало русским репертуарным театром.

АВ: – Со временем слово «антреприза» приобрело некий негативный оттенок, как и слово «шансон»?

ИР: – Да, прямо противоположный. Видите, принцип этой бандитской антрепризы заключается в том, что если театр может быть лучше или хуже, иногда очень плохо, иногда замечательно, но задача репертуарного театра – это создать некое художественное произведение, а задача антрепризы (прежде всего, того, кто её организовал) только одна – заработать денег. Как можно больше. И как можно меньше отдать их тем, кто этот, с позволения сказать, спектакль организует.

АВ: – То есть, когда скудную сценографию выдают за некий концепт – это стремление сэкономить?

ИР: – Какая там концепция! Я видел здесь (на фестивале «Амурская осень» – Прим. ред.) два профессиональных замечательных спектакля. Один называется «Игроки», другой называется «Мой внук Вениамин» замечательнейшей русской писательницы Людмилы Улицкой. Вот это – два спектакля, которые созданы по другому закону: по закону художественности. В каждом из них есть очень внятный художник, в каждом из них есть такое режиссёрское сочинение, в каждом из них есть артисты, которые работают в единой стилистике, в единой технологии, в едином жанре. Эти две вещи – это вообще то, что оправдывает весь этот фестиваль. Потому что всё, что я видел кроме этого – это просто катастрофа.

АВ: – А «Пленные духи»? Я этот спектакль не видел, но слышал о нём много хорошего.

ИР: – Это спектакль, который был сделан много лет тому назад. Когда он был под присмотром режиссёра, он был любопытным, он был… Сейчас же… Я даже не знаю, какой пример тут можно привести. Ну, какая-нибудь старинная прекрасная ваза, которая разбилась вдребезги – её склеили так грубо…

АВ: – Понял. Вот этого я и боялся – когда хороший спектакль долго существует, и существует некоторое время без режиссёра (а он уже покойный, к сожалению), некому это всё собрать воедино.

ИР: – Именно так. Поэтому на вопрос, как мне «Пленные духи», отвечу: никак. Люди вообще ничего в зале не понимали, уходили в недоумении.

АВ: – Актёрам кажется, что они играют всё то же, а время проходит, и что-то выхолащивается.

ИР: – Да, им кажется. А всё остальное – они не случайно… Тут (на фестивале) была грандиозная ситуация. Не буду называть театр – это не имеет значения, это не театр. Вышла… Не знаю, как её назвать. Вышла перед спектаклем продюсер. И говорит зрителям: «Мы не привезли программки, поэтому хочу вам сказать: вот здесь играет Вася Пупкин, Лёша Мупкин. Вот этот, между прочим, играет в театре, там, на Северо-востоке, а вот эта артистка – это вообще артистка из театра, там…» (тоже называет некий московский театр). Она при этом не назвала ни режиссёра, ни автора пьесы. Это совершенно… Мало того – даже в программках, даже в буклете фестиваля нет режиссёра, нет автора! То есть, нет тех, кто сочиняет спектакль. При всём моём уважении к артистам. Как явление сегодня антреприза – естественно! – она почему бандитская? Она, как бы так мягко сказать… Она вне налогов, она вся… Ну что я тут буду сейчас – это же донос на товарищей. Но когда товарища Серебренникова сажают за некие миллионы, а у других товарищей даже не спрашивают, вы сколько и за что получаете… Вы грабите зрителей, просто грабите! Бедные люди им платят за отраву! Это, знаете, как привокзальная шаурма. Понятно, можно сказать, что у меня нет денег на хороший ресторан, но всё-таки есть ресторан не самый дорогой, но вкусный, чистый. А вот когда ты идёшь в эту грязную вонючую… Не хочу сейчас…

АВ: – Да, эдак мы сейчас договоримся до такого – наживёте себе неприятелей вмиг.

ИР: – Да нет, чего там наживать – я об этом говорю давно, это действительно так. Я смотрел огромное количество антреприз, это одна и та же схема: некий удачливый человек находит двух-трёх артистов, которые хотят заработать. Это могут быть замечательные артисты.

АВ: – Тогда позвольте сразу встречный, контрвопрос: а для чего вы согласились судить конкурс ненавистной вам антрепризы?

ИР: – Если поверите, я скажу вам: я слово «антрепризные» услышал здесь, в день открытия, когда прилетел сюда.

АВ: – То есть, могли бы ещё и отказаться?

ИР: – Ну, что сейчас говорить… Я должен сказать, что президент этого фестиваля, человек, который всё это устроил, Сергей Владимирович Новожилов, он, тем не менее, совершает какой-то такой, я не знаю – человеческий или гражданский – в общем, какой-то невероятный подвиг. Потому что я, руководя не самым большим в Москве театром, понимаю, что такое привезти даже один театр на гастроли далеко – сколько это стоит, какая это организация. Всё, что он делает – это невозможно переоценить. Это грандиозно, что он вообще это делает. Честь ему, слава, благодарность и всё такое. Но дальше всё равно начинаются, извините, художественные критерии. А можно было за эти деньги привезти другие? Да можно было! А можно было меньше, но лучше? Можно было. А можно даже не меньше, а такие же, как те два? Нужен был отбор: а по какому принципу? По какому принципу собирается жюри? Почему меня позвали председателем жюри? И почему я не знал, кого я еду судить?

АВ: – А вы об этом спрашивали Сергея Владимировича – по какому принципу? У меня-то на это точно нет ответа.

ИР: – Я спрашивал. Он не ответил. Он пытался ответить, но не ответил. По какому принципу отбираются фильмы? Я спросил своих коллег – у них примерно то же ощущение от фильмов, что у меня от спектаклей. По какому принципу вообще гости… Вы знаете, это вообще какой-то другой театр. В это время, в другое время в России в год проходит более 150 фестивалей! То есть, каждые два-три дня где-то проходит фестиваль! И это невероятно. Знаете, я много ставлю спектаклей за рубежом, и я много раз слышал от своих коллег: «Вот у нас гастроли в Америке, у нас гастроли в Германии, у нас гастроли в Израиле…». Думаю: у, как интересно! А оказалось, что ничего подобного – никакая Америка, никакой Израиль, никакая Германия понятия не имеют, что у вас там гастроли! Потому что вы играете для эмигрантов. А местные туда не ходят. Я когда-то в Израиле (много лет тому назад) поставил спектакль в национальном театре «Габима». И это, извините меня, я поставил после Вахтангова и после Любимова – и это очень почётно. Но только ни одна русская газета Израиля, ни одна радиостанция, ни один мой знакомый или родственник понятия не имели, что я это поставил и что этот спектакль получил премии. Точно так же, как, когда наш театр регулярно гастролирует в Израиле, и израильские артисты (той же «Габимы») понятия не имеют, что идут гастроли! Они говорят: «Подождите… …а-а, это понятно, понятно! Это эмигранты».

АВ: – Это настолько параллельно существующая жизнь.

ИР: – Вот то же самое происходит с этим фестивалем. Это нехорошо прозвучит, но я вижу здесь некоторых артистов – я был в полной уверенности, что они давно умерли. Я был уверен, что таких людей уже нет, то есть, я слышал эти имена давно, в юности, а они, оказывается живы. Нет, это, конечно, счастье, что они живы, замечательно, пусть живут как можно дольше! Но срез фестиваля – он очень определёнен. Это долгий разговор, мы не успеем в рамках эфира.

АВ: – Согласен, но глядите, Иосиф Леонидович: если с кино проще (его и привезти проще, и прокатать здесь в кассе проще – любого режиссёра из любой точки земного шара), то с театром совсем другая история. Репертуарный театр (в полном понимании этого слова) к нам если доедет, то очень редко. Последний раз из-за Урала (с нашей стороны если смотреть) приезжал ярославский театр имени Фёдора Волкова. Из московских же я не помню вообще, чтобы не антреприза приезжала.

ИР: – Вы знаете, я думаю, что это легенда – вот то, что вы сейчас рассказываете. Могу вам точно сказать: когда мы получаем приглашения из Екатеринбурга, из Магадана, из Южно-Сахалинска, из Владивостока – я называю города, где мы играли – мы договариваемся и находим возможность приехать. Мало того, российское министерство культуры даже помогает – у них есть такая затея под названием «Большие гастроли». Мы из Благовещенска – сейчас официально заявляю – при том, что здесь симпатичнейший мэр (мы с ней разговаривали, просто интереснейшая, прекрасная женщина), замечательный обаятельный губернатор… Но наш театр, где, извините, десять народных артистов…

АВ: – Мы не зовём? Вы к этому ведёте?

ИР: – Конечно! Не получал ни разу приглашения! Я совершенно уверен, что если я приду в российское или московское министерство и скажу: дорогие, нас, вот, приглашают в Благовещенск с гастролями, нем не хватает денег на дорогу, на то, на сё, я абсолютно убеждён, что помогут! Потому что наш театр выезжает, извините, сейчас это парадоксально и странно будет звучать, последние наши гастроли (предпоследние были в Индии, в Калькутте на большом фестивале) были в городе Одессе. По приглашению мэра. Мэра! Это при наших рассказах на наших главных каналах о том, что там стреляют, гранаты бросают – чушь собачья!

АВ: – Пропаганда и реальная жизнь – совершенно разные категории.

ИР: – Абсолютную ложь нам доносят! Переполненные залы, счастливые весёлые люди. Понятно, что всё равно идёт война, гражданская война. Понятно, что проблем у этой Украины меньше, чем у нас, а может, и больше. И тем не менее, ещё раз говорю, переполненные залы, мой вечер в мой день рождения в огромном Зелёном театре. Даже шутку могу вам рассказать. Поскольку нам всё время твердят: «Правый сектор», «Правый сектор», бросят гранату, бросят гранату... Мы спрашиваем у продюсеров прямо перед вечером: «Ребят, скажите, а вот «правый сектор» – они не могут прийти, появиться?». Они говорят (ну, с одесской иронией): «А вы заказывали?». Я говорю: «В каком смысле?». Они отвечают: «Так они бесплатно не придут, вы не заказывали, мы не заказывали – значит, никого не будет. Они приходят под камеры, за деньги, ребятам надо заработать». Да! Они не заказывали, мы не заказывали – ничего близкого! Шли долгие гастроли, подробные. А вокруг при этом ложь на лжи. Понятно (ещё раз говорю), что там была трагедия 2 мая, дай бог, чтобы они как можно трагедий переживали. Это мой город, я там родился…

АВ: – Кому как не вам переживать за то, что там происходит.

ИР: – Да, да. Поэтому уж в Благовещенск… Вы можете, например, сейчас представить, что мэр Благовещенска пригласит на гастроли киевский театр?

АВ: – Но я не могу и не представить. Я не знаю, что происходит в голове у мэра Благовещенска – почему бы и нет?

ИР: – Нет, это я к тому, что если позовут, то я совершенно уверен, что почему бы сюда… Замечательный город. Я вот к вам ехал и думал: как обидно! Я ведь тут был дважды. Я был здесь на открытии Бурейской ГЭС и был тут студентом лет сорок тому назад, из своих однокурсников-артистов я собирал такую бригаду.

АВ: – Но это было давно.

ИР: – Замечательный город, красивый, тишина, Амур – всё замечательно. Нет, есть, конечно, признаки глухой провинции.

АВ: – Всё, я понял, Иосиф Леонидович, будем приглашать. Вы упомянули гастроли в Индии. Насколько я помню, они чуть не сорвались из-за того, что не стало Альберта Леонидовича Филозова, на котором держался практически весь репертуар. Как театр выходил из этой сложной ситуации?

ИР (вздыхает): – Вы знаете, театр сейчас начал, несколько дней тому назад, новый театральный сезон. Я отыграл свой вечер, потом пошёл репертуар нашего театра, и я прилетел сюда. Кстати, здесь, на фестивале, мастерская наша, ГИТИСовская, Галибина. Александр Галибин – народный артист, замечательный актёр, режиссёр, педагог, профессор ГИТИСа. Он привёз своих студентов, которыми я, как и он, горжусь, потому что это наша мастерская, наши студенты! Они привезли сюда «Преступление и наказание» Достоевского. Это вот, между прочим, пусть посмотрят некоторые антрепризы, как играют студенты второго курса! Что касается 29-го сезона нашего театра (Школа современной пьесы – Прим. ред.), что касается потерь, то так случилось, что на протяжении всей жизни театра (ну, работали не самые молодые люди) были потери. Мы потеряли Любу Полищук – выдающуюся, потрясающую актрису…

АВ: – А с Полищук и Филозова, в принципе, театр и начался.

ИР: – Конечно, да. Я с ними снял телевизионный фильм «Пришёл мужчина к женщине», потом сделал из него спектакль. Третьим артистом в нём был Алексей Васильевич Петренко, который много тогда играл – «А чой-то ты во фраке?» и других. А потом много лет не играл, и вот он буквально последние полтора года играл, играл много, а потом резко, неожиданно умер. Это не меньшая потеря, чем… Ну, а Альберт Леонидович Филозов – это просто основатель театра, человек, без которого нельзя было жить и работать. От нас ушли и Мария Владимировна Миронова, и Михаил Андреевич Глузский… Тем не менее, что делать… Труппа театра – очень сильная, я горжусь тем, что у нас самая маленькая в Москве труппа, нет даже 30 человек. Из них – 8-9 народных артистов, ещё столько же заслуженных.

АВ: – Ваши артисты – счастливые люди: они без ролей не сидят.

ИР: – У нас очень много выпускников наших мастерских, наши студенты. У нас часто непрофессионалы играют – я очень люблю, когда играют журналисты, энергетик был как-то. Непрофессионалы дают сразу какой-то человеческий тон, не выламываются.

АВ: – Вы в Индию должны были повезти «Шинель», правильно я понимаю? И тут лишаетесь Башмачкина (Филозова). Как выстояли, выдержали этот удар?

ИР: – «Шинель» – это спектакль, который я был бы счастлив сюда привезти. Да, Башмачкина начинал репетировать Филозов. И когда Альберта Леонидовича не стало, мы решили не назначать другого артиста на эту роль. У Гоголя Башмачкин умирает в конце «Шинели», а у нас – в начале. Спектакль начинается с похорон, хороним Башмачкина и дальше играем его историю. Но это мюзикл. Ну, не мюзикл – я это слово не очень люблю, но на русской почве как-то не…

АВ: – Музыкальный спектакль – назовём это так.

ИР: – Это опера и балет для драматических артистов. Мы когда-то придумали это название для «А чой-то ты во фраке?», с тех пор оно прижилось не только в нашем театре, но и во многих других. Это и опера, и балет, и клоунада – у нас есть ещё там лёд, коньки. В общем, «Шинель/Пальто» играется без Башмачкина. И когда в конце мы видим памятник Гоголю, возле которого стоят выпивают наши артисты, мы видим много памятников – в Диканьке, в Полтаве, на Гоголевском бульваре в Москве… И неожиданно появляется Филозов. Зал ахает, в зале – шок. Зал плачет, и я плачу, хотя смотрю уже пятнадцатый спектакль. Хотя я сам это придумал, но когда мы пытаемся весь зал укутать одной шинелью, огромнейшей шинелью, то это, знаете, сильно… Чего это мы всё об этом спектакле – у нас есть и другие!

АВ: – Как раз хотел спросить вас и о весёлом. Правда ли, что у вас есть спектакль по еврейским анекдотам, на который антисемитам обещана скидка? Что это за штука такая?

ИР: - Это спектакль, который я только что запустил, я много лет над ним думаю. Думаю, думаю, придумываю и наконец придумал. Я только что начал его репетировать, он выйдет, наверное, в декабре. Надеюсь. Спектакль называется «Умер-шмумер, лишь бы был здоров!».

АВ: – Безусловно, музыкальный.

ИР: – Он музыкальный, это действительно еврейские анекдоты, которые должны разыгрываться. Там единственное, есть большая проблема: во многих еврейских анекдотах есть ненормативная лексика, и как только её меняешь, сразу пропадает острота юмора, острота иронии. Но будем пытаться. Я там занимаю наших лучших артистов, сложнейшая будет опять сценография (как у нас это всегда бывает). Надеюсь, что это будет совершенно неожиданный для зрителей спектакль. У нас, собственно, в театре только мировые премьеры, мы никогда не играем ничего, что до нас хоть кто-то поставил

АВ: – Логично: «Школа современной пьесы» – принцип современной пьесы соблюдается.

ИР: – Совершенно верно. Либо это пьеса, написанная только что, у нас таких пьес много, у нас всемирный конкурс «Действующие лица», класс молодой режиссуры, когда режиссёры доказывают своё право поставить спектакль (я каждый год обязательно даю возможность дебюта одному молодому режиссёру). В общем, у нас всегда дебют пьесы, всегда мировая премьера. А если уж берётся классика – «Шинель», то это всё равно «Шинель/Пальто», если это «Дон Кихот», то это «С приветом, Дон Кихот» (во всех смыслах привет).

АВ: – Обязательно современное прочтение быть должно.

ИР: – Обязательно приглашаются другие авторы. Вот у нас играется, например, «Горе от ума» уже несколько сезонов. Спектакль называется «Русское горе… от ума». И там замечательную музыку написал Серёжа Никитин, там замечательные тексты (стихи дополнительные) написал Вадим Жук, и называется это всё «игра с комедией Грибоедова “Горе от ума”». Фамусова в этом сезоне обещает сыграть Владимир Вольфович Жириновский. Он уже играл в нашем театре, дважды выходил на нашу сцену.

АВ: – Он вообще дисциплинированный, когда он актёр?

ИР: – Да, абсолютно. Мы с ним договорились, что он будет делать, он вышел на сцену… Надо сказать, что зрители в первые полторы-две минуты не поверили, что это Жириновский. Они решили, что это артист, который хорошо играет Жириновского.

АВ (смеётся): – «Человек, похожий на прокурора».

ИР: – Совершенно верно. Но когда Владимир Вольфович заговорил, заговорил активно, тут в зале начался настоящий шок – его принялись фотографировать на телефоны. Я как-то ему сказал, на каком-то телевизионном шоу встретились, говорю: «Владимир Вольфович, вас зрители хотят увидеть, давно не видели, спрашивают, когда Жириновский будет играть». Он говорит: «Нет достойной для меня драматургии!». Я говорю: «А что бы вы хотели сыграть?». Он говорит: «Вот есть такой замечательный текст – не помню, из какой пьесы – “Собрать бы книги все да сжечь!”. Вот это я бы сыграл».

АВ: – Он действительно не помнит, откуда это?

ИР: – Ну, не сразу вспомнил. Я говорю: «Я соберу вам полный монолог “В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов!”, там много интересного для вас».

АВ: – То есть, у вас хорошие с ним отношения? Когда вы кричите друг на друга на теледебатах, э то для чего?

ИР: – Я скажу вам, что теледебаты – это на 70 % абсолютное, бессмысленное (хотя я часто и принимаю в них участие)… Хотел ещё какие-то мягкие слова, но мягких не находится – шоу, оболванивающее людей, которые смотрят телевизор.

АВ: – Говоря словами Хоботова из «Покровских ворот», «Савва, тебе это зачем нужно?!». Для чего вам это?

ИР: – Я скажу. Меня многие спрашивают. Вот, недавно, на нашей с вами радиостанции «Эхо Москвы» был часовой эфир с Ксенией Лариной, она даже проводила голосование в прямом эфире – ходить ли Райхельгаузу на эти шоу или нет? И я должен вам сказать, результаты такие: 47 % говорят – ходить, 53 % – не надо. Я хожу только из-за одного. Из-за того, чтобы какие-то люди в том же Благовещенске услышали, что можно думать по-другому. Что можно открыто сказать, когда тебе говорят, что вся Одесса в автоматчиках, в дыму, в гранатах – я могу сказать: вы врёте. Потому что я там был недавно и видел это своими глазами. И по многим вопросам я могу сказать: вы врёте, вы – мракобесы и лгуны.

АВ: – Ну и ценно услышать мнение человека, который не ангажирован ни одним из политических движений, это тоже важно.

ИР: – Это всё непросто, потому что там стоят профессиональные лгуны. Мало того, они сами, многие из них совершенно убеждены в том, что они говорят. Они считают, что этим они спасают страну, что это и есть государственность. Я-то убеждён, что они разваливают этим самым страну. Я ведь люблю нашу страну не меньше, чем они, и, поверьте, я бы нашёл, чем заниматься на Западе. У меня достаточно на сегодняшний день приглашений в западные театры, в лучшие из них, в которых я уже поставил спектакли. Университеты, в которых я регулярно читаю лекции. То есть, я бы нашёл, чем заниматься. Но пока меня отсюда не выбросят, я буду жить здесь, это моя любимая страна. Я даже на несколько дней уезжаю куда-то, фестиваль какой-нибудь, думаю: всё красиво, всё прекрасно, ах, какая Новая Зеландия! Но вот мой домик в Подмосковье – дуб, берёзка… (смеётся).

АВ: – Раз уж нас всё-таки унесло в политику, до последнего всё-таки надеялся, что будем о театре и об искусстве…

ИР: – Давайте о театре.

АВ: – ...не могу не спросить о Кирилле Серебренникове – потому что это и о театре тоже. В октябре должно состояться некое окончательное решение…

ИР: – Да нет, не будет никакого окончательного решения, я думаю, что это будет тянуться долго. Это, безусловно, политическая история

АВ: - Это борьба с неугодными, это охота на ведьм – что это, по-вашему?

ИР: – Понимаете, сейчас вдруг начинают выяснять, хорошие у Кирилла спектакли или плохие, нравятся они, не нравятся – но это не имеет никакого значения. Какие-то его спектакли мне очень нравятся, какие-то совсем не нравятся. Он (может, ему и неприятно это слышать) – не самый обаятельный человек. Сам он может тебя вдруг возвысить (и тебе кажется, что ты его лучший друг и замечательный человек), а на следующий день не узнать тебя. Это всё нормально, это – художник, вот он такой. Но сейчас всё это не имеет значения, потому что это, конечно же, политическая акция.

АВ: – Это первые звоночки, что следует уже приготовиться и сидеть с сухариками?

ИР: – Ну чего там готовиться – мы все давно готовимся. Это, может, первое такой остроты и известности попадание (в Серебренникова), но на самом деле гайки-то закручиваются уже давно.

АВ: – А как по-вашему, власть была готова, что подписантов будет очень много за Серебренникова?

ИР: – Я думаю, вот то, что вы называете властью, им это безразлично. Я почти в этом уверен: безразлично.

АВ: – То есть, они намечают собственные цели, выполняют их, а какие там бурления происходят, это им не так интересно всё, да? Повлиять на них можно?

ИР: – Влияли – когда выходили на Болотную. Расправились, продемонстрировали, что могут, испугали, чего тут говорить, конечно, испугали.

АВ: – Ну, там понаписали сверху новых законов, которые сразу перекрыли…

ИР: – И дальше… Ну, существует Дума, которая не место для дискуссий, существует Дума, в которой – я знаю их и могу назвать по именам – огромное количество мракобесов, людей, которых страна не интересует никак. Которых интересуют собственные карманы, интересуют дети, которые, конечно же, учатся за рубежом, счета, которые, конечно же, выведены в оффшоры… Ну что об этом говорить? Вы когда разговариваете с этим человеком, вы уже видите. Он может даже окончить три университета, один из которых сейчас высокое место занимает. Я знаю его с юности. Он прорывался к этому много лет и вот прорвался. Как говорил Константин Михайлович Симонов (у меня было счастье с ним работать, я писал пьесы по его романам, много мы с ним работали, я тогда был совсем юным) о поэте Луговском, «он так мотивированно, так убедительно врал другим, что постепенно абсолютно стал в это верить сам». Вот я думаю, что большинство людей, которые выходят на политические шоу, даже Володя Соловьёв – я за ним слежу, он выдающийся журналист, умный человек, можно разделять его позицию, можно не разделять (я во многом не разделяю) – даже он иногда приходит в такой ступор. Говорит: «Так, стоп-стоп-стоп, подождите!».

АВ: – Уж на что он привык ко всему этому.

ИР: – Вот и я об этом. Поэтому вся эта история с Серебренниковым – конечно, очередная показательная… Будет ещё какая-нибудь. При этом – нарушил он какой-то закон экономический? Вполне возможно, что нарушил.

АВ: – Но если нарушил, хочется, чтобы закон одинаково работал для всех.

ИР: – Вы абсолютно правы.

АВ: – Когда у нас есть люди, не будем называть фамилии, которые, как говорят, наворовали миллиарды, идёт громкий процесс, а потом происходит как с бабушкой, у которой кот написал в тапки. Она приходит, тычет его мордой: «Кто это сделал, засранец, ненавижу-люблю-не-могу, пойдём, дам тебе вкусного мяса». В итоге наказания никакого нет, но если есть закон, он должен для всех работать.

ИР: – Конечно. Здесь должно быть доверие к судебной системе, к законодательной системе.

АВ: – Иосиф Леонидович, услышал такую историю – неприятную для вас, конечно…

ИР: м Та-ак… Начинается жёлтая журналистика (улыбается).

АВ: – Да нет, не жёлтая. Хочется услышать, почему вы так поступили, случай редкий для режиссёра с большим именем. Спектакль «Таланты и поклонники» по Островскому: вас пригласили в другой театр его поставить, и всё закончилось тем, что вы попросили убрать ваше имя из афиши.

ИР: – Довольно простая ситуация. Смотрите, в русском театре есть две беды. Самая большая – это, конечно же, антреприза. Вторая беда русского современного театра (она в основном провинциальная, но существует и в Санкт-Петербурге, и в Москве) – это так называемый директорский театр. Заметьте, на протяжении всей истории русского театра, говоря об этом самом театре, мы всегда говорим о его режиссёре, о его художественном руководителе – театр Товстоногова, театр Ефремова, театр Эфроса, театр Любимова, Волчек – всех, кого угодно. И сегодня, когда вы, допустим, скажете: а вот театр Вахтангова – ну спросите 100 людей, ну, 90 не будет знать ни режиссёра, ни директора этого театра. Но всё-таки из оставшихся десяти девять будут знать, что Римас Туминас – выдающийся прекрасный режиссёр. А один ещё будет знать, что есть там хитрый, умелый, такой-сякой директор по фамилии Крок. Ну, знает и знает. К огромнейшему сожалению, директора областных театров назначаются чаще всего губернаторами, а губернатору очень удобно назначить человека, который глава фирмы. Он до этого мог работать директором хлебозавода или даже тюрьмы (причём с тюрьмой – это реальная, кстати, ситуация). И это директор воспринимает театр не как художественную единицу, а как бизнес-проект. И он понимает, что главное здесь – заработать денег. Первые деньги, прежде всего, идут к нему самому – это в большинстве случаев. И такой директор, понимая, что ему нужен режиссёр, первое время ещё кого-нибудь позовёт поставить спектакль, кого-нибудь с именем… С режиссёром ведь всегда неудобно, всегда режиссёр начинает говорить, к примеру: а мне нужна здесь живая лошадь, как я сказал в Санкт-Петербурге в театре «Балтийский дом». Вот директорский театр. Несмотря на то, что он находится в Санкт-Петербурге, это типичнейший провинциальный театр, вот во всём! Вы войдёте рядом в БДТ, который много лет был в забытьи после великого Георгия Александровича Товстоногова, а сегодня театром руководит Андрей Могучий. И вот вы зайдёте в БДТ и увидите, какие девочки стоят, проверяя билеты! Они одинакового роста, они одинаковой фигуры, их кто-то подбирал, они выглядят как гимназистки из Смольного института! Они с вами разговаривают, вам хочется уже дальше идти в зал!

АВ: – Никто и ничто не случаен с самого начала.

ИР: – Конечно! А когда вы входите в театр «Балтийский дом», где видите советский, дурной интерьер – обшарпанный, с фанерой, вот с таким буфетом, вот с такими фотографиями артистов… Это – театр директора. Мало того: директор – талантливый человек. Директор организовывает замечательные фестивали уже много лет. Он – бизнес-директор.

АВ: – Но он претендует на то, чтобы влиять на творческую сторону.

ИР: – И любой теперь директор в русской провинции, как и директор «Балтийского дома», со временем начинает думать: «А зачем мне живая лошадь? Может быть, лошадь и из папье-маше, ничего страшного. А зачем мне артистка из другого театра – у меня, что, артисток нет?». У него действительно бродит там 20 никому не нужных, профнепригодных, вышедших из формы, не умеющих давно играть артисток. И он знает, какую артистку! А ту, которая с ним лучше разговаривает, ту, которая чаще заходит к нему в кабинет, ту, которая сходит с ним поужинать. Вот он её назначит, а не режиссёр. И в результате...

АВ: – Он исходит из того, как ему удобно.

ИР: – Он, знает, какую пьесу надо, и так далее. В результате театром руководит человек без художественной программы. Без. С экономической, причём, программой, очень приличной экономической, я уверен, он замечательно держит весь бизнес. Но художественная программа отсутствует. Это при том, что в «Балтийский дом» приглашаются выдающиеся режиссёры, и я с удовольствием откликнулся на это приглашение, понимая, что до меня там ставили… ну, не буду называть фамилии, чтобы не терять времени. И когда там случилась ситуация, при которой… Коротко расскажу: я первый раз в жизни ставил Островского, и я придумал ситуацию, когда в середине спектакля вдруг всё разворачивается, вся декорация обнажается…

АВ: – …и появляется режиссёр.

ИР: – Да, появляется режиссёр, который начинает вести диалог с артистами, со зрителями. Короткий диалог – 5-7-минутный, но… Ещё раз обращаю внимание на то, что Островский – гений, великий русский драматург, написал такое 130 лет тому назад, что сегодня абсолютно актуально!

АВ: – Причём режиссёр, не которого играет актёр, а это непосредственно вы.

ИР: – Это я, да. И так случилось, что я в то время, когда постановка была готова, уже сыграли два-три спектакля, и я вынужден был уехать, мне делали операцию в другой стране. И я позвонил директору и попросил: «Обязательно, прошу вас: эту роль должен сыграть режиссёр». И я стал даже называть ему фамилии режиссёров. Он говорит: «А зачем? Зрители всё равно же режиссёров не знают. Ничего страшного, пусть сыграет артист». Мало того – там актриса, которой я вообще не разрешал на сцену выходить, её тоже выпустили на сцену. Ну, то есть, значит, это не мой спектакль! При том, что я знаю, что он идёт хорошо, при том что администрация… Либо ты отвечаешь за то, что делаешь… Не случайно в том же «Современнике» в конце афиши написано: Галина Волчек. А в «Школе современной пьесы» в конце написано: художественный руководитель – Иосиф Райхельгауз. Какой бы режиссёр ни ставил спектакль, я отвечаю за его художественный уровень. Если я разрешил, значит, при том, что его ставил выдающийся режиссёр Андрей Жолдак или Ваня Вырыпаев…

АВ: – Значит, что вы ставите знак качества.

ИР: – Это знак ответственности моей! Я за это отвечаю. А если я за это не отвечаю, как бы успешно или неуспешно ни шёл спектакль, это не мой спектакль. Если мне говорят: а режиссёра может сыграть артист – ну, пусть играет. Только – в вашем театре и в вашем спектакле. Обидно, я вам скажу, обидно. Для меня это такое огорчение, тем не менее – ну что делать, бывает. Это первый раз в жизни у меня, я никогда не снимал имени с афиши, я ставил в огромном, извините, количестве театров. Я ставил в Нью-Йорке, Берлине, Женеве, Тель-Авиве.

АВ: – Да и у нас, на Дальнем Востоке, вы ставили в своё время – то есть, география самая широкая.

ИР: – В России я очень много ставил, но это всё давно было. Это было, когда мы руководили с Васильевым, который, опять же, выдающийся сейчас режиссёр мирового уровня, который построил в Москве потрясающий театр «Школа драматического искусства». Который первый раз за десять лет сейчас ставит к 100-летию Любимова (Юрию Петровичу 30 сентября исполняется 100 лет) спектакль «Старик и море» по Хемингуэю

АВ: – Кстати, вспомнили Юрия Петровича. Всем известен кабинет Любимова – стена, на которой великие мира сего расписывались, оставляли картинки, автографы, пожелания. Приятным удивлением и неожиданностью для меня стало, что и у вас есть нечто подобное, но только это скамейка. Расскажите об этой скамейке.

ИР: – Много-много лет тому назад, лет 25, наверное, я на ТВЦ (оно ещё было не таким, оно только создавалось, чуть ли не прямые эфиры тогда выдавало) придумал такую передачу, которая называлась «Театральная лавочка». Это была передача, куда я приглашал двух-трёх режиссёров, нескольких артистов. Все они разговаривали со Станиславским, потом какой-нибудь замечательный драматург – Горин тогда это делал, Галин, Петрушевская – писали короткую пьесу, и два режиссёра, например, Фокин и Виктюк, ставили быстро на глазах у зрителей спектакль, а потом мы садились на эту лавочку и беседовали. Эта лавочка стояла в студии, и я почему-то попросил после первого эфира Фокина расписаться, потом – Виктюка расписаться, потом – Любимова, потом – Горина, Окуджаву… Потом мне стало жалко эту лавочку, и я перетащил её в свой кабинет, потому что её уже всё равно выбрасывали на телевидении, она своё отработала. А в кабинете – стали приходит разные люди. Например, Пьер Карден – я и его попросил расписаться. Сейчас эта лавочка…

АВ: – Место осталось ещё на ней?

ИР: – Место ещё есть, вы знаете, хотя там такое количество имён и фамилий! Многих из которых с нами уже нет, к сожалению. Но там действительно: прямо от Зюганова и Жириновского до того же Кардена и знаменитейших современных мировых режиссёров и артистов. Есть такая лавочка замечательная.

АВ: – Но я так понимаю, что если у Любимова стены – это всё-таки стены, то лавочка имеет и практическое применение: на ней по-прежнему сидят без зазрения совести те же студенты?

ИР: – Конечно, ещё как сидят, что вы! Я говорю кому-нибудь: «Смотри, ты сидишь прямо на Евгении Александровиче Евтушенко. А ты сидишь на Вознесенском». «А, не может быть!» (смеётся). Это счастье всё, нашему театру очень повезло! Потому что спектакли спектаклями, а я прямо с самого начала устраиваю такие поэтические вечера: у нас каждое 19 октября – Пушкинский день, лицейский. Обязательно у нас есть такой вечер, который называется «СТИХиЯ». И на этих вечерах читают опять же знаменитейшие писатели, артисты, режиссёры. Не раз читал Юрий Петрович Любимов, Пётр Наумович Фоменко, естественно, и Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Рождественский… Окуджава просто последние годы у нас, в нашем театре, только в нашем театре выходил на сцену. И поэтому очень-очень много людей видел этот дом, где мы живём, – Дом на Трубной. Там сейчас ремонт, нам обещают, что к началу следующего сезона театр будет готов, там будут две автономных сцены, и я сейчас просто ежедневно этим занимаюсь, хожу туда, прихожу. Благодарю правительство Москвы, которое даёт на это деньги и уделяет этому внимание, замечательно. Очень надеюсь, что этот великий дом, где бывали и Чехов, и Чайковский, и Тургенев – ну все там бывали – он продолжит своё служение русской культуре. Очень надеюсь на это.

АВ: – Интересная штука получается. 30 сентября – 100-летие Любимова. И поэтические вечера вы упомянули, в которых также принимал участие Юрий Петрович У нас, в Благовещенске, 30 сентября здесь будет мероприятие под названием «Оттепель на Амуре» (беседа состоялась накануне – Прим.ред.). – Люди придут почитать стихи шестидесятников.

ИР: – Потрясающе, да.

АВ: – Вы-то к тому времени уедете. Могу я вас попросить так незримо, в будущем, у нас 30 сентября поучаствовать, почитать что-нибудь из шестидесятников.

ИР: – Пожалуйста, пожалуйста. Давайте, я всё-таки, наверное, Окуджаву почитаю.

АВ: – Давайте.

ИР: – Стихотворение малоизвестное, потому что оно не песня. Я его очень люблю. Называется оно так: «Стихи о том, как мы с Зиновием Гердтом в Ленинграде в гостинице «Октябрьская» не знали, чем заняться». Это такое название.

АВ: – Это не «Божественная суббота»?

ИР: – Конечно, это «Божественная суббота» (читает стихотворение):

  1. Божественной субботы
  2. хлебнули мы глоток.
  3. От празднеств и работы
  4. закрылись на замок.
  5. Ни суетная дама,
  6. ни улиц мельтешня
  7. нас не коснутся, Зяма,
  8. до середины дня.
  9. Как сладко мы курили!
  10. Как будто в первый раз
  11. на этом свете жили,
  12. и он сиял для нас.
  13. Еще придут заботы,
  14. но главное – в другом:
  15. божественной субботы
  16. нам терпкий вкус знаком!
  17. Уже готовит старость
  18. свой непременный суд.
  19. А много ль нам досталось
  20. за жизнь таких минут?
  21. На пышном карнавале
  22. торжественных невзгод
  23. мы что-то не встречали
  24. божественных суббот.
  25. Ликуй, мой друг сердечный,
  26. сдаваться не спеши,
  27. пока течет неспешный
  28. и грешный пир души.
  29. Дыши, мой друг, свободой...
  30. Кто знает, сколько раз
  31. еще такой субботой
  32. наш век одарит нас.

АВ: – Спасибо вам, огромное. Ещё раз приглашаю вас: приезжайте, как только сможете, а мы уж будем звать, мы уж расстараемся.

ИР: – Спасибо.

Просмотров всего: 200

распечатать

Комментарии закрыты