12декабря
Предыдущий материал Следующий материал
29 сентября 2017, 09:42 0

Виктор Ерофеев: казённый патриотизм и есть русофобство

Виктор Ерофеев: казённый патриотизм и есть русофобство

Корреспондент радио «Эхо Москвы в Благовещенске» побеседовал с российским писателем, литературоведом, ведущим Виктором Ерофеевым, который стал гостем «Амурской осени» в этом году. Он был членом жюри конкурса игровых полнометражных фильмов фестиваля кино и театра. Виктор Владимирович в эфире радиостанции говорил о Хэйхэ, об отношении к юбилеям; о суевериях и о том, что такое «индустрия предрождественского периода».

Михаил Митрофанов: – Всем добрый день, это «Эхо Москвы в Благовещенске». У микрофона Михаил Митрофанов, я сейчас разговариваю с российским писателем, литературоведом, радио- и телеведущим Виктором Ерофеевым. Виктор Владимирович, здравствуйте.

Виктор Ерофеев: – Да, здравствуйте.

ММ: – Виктор Владимирович, скажите, вы частый гость на Дальнем Востоке?

ВЕ: – Нет, не частый – по-моему, третий или четвёртый раз я здесь, но в Благовещенске впервые.

ММ: – Боюсь, что, может быть, банальный и традиционный вопрос, но не могу его не задать. Скажите, как вам Благовещенск, впечатления какие у вас о том, что здесь происходит, обо всём, что вы здесь видите?

ВЕ: – Вы знаете, я приехал, конечно, не созерцать Благовещенск, а заниматься своим делом на фестивале: я – член жюри полнометражных фильмов, длинного метра. У нас очень хорошее жюри, всё проходит весело, энергично, по-деловому. Поэтому сказать, что есть время заняться вашим чудесным городом – это сказать, в общем-то, ерунду, поэтому я считаю, будет лучше, если я поделюсь какими-то поверхностными впечатлениями. А поверхностные впечатления заключаются в том, что сквозь современный город чётко видны ещё, я бы сказал, основы дореволюционного губернского города. И это мне нравится: есть и постройки, и парки, и всё это (особенно в прибрежной части) вызывает чувство эстетического умиления. Видно, что всё это поддерживается, видно, что этот губернский город развивается в наши времена, как витрина, которая обращена в сторону Китая. Сказать, что всё мне кажется удачным, не могу, но то, что, в принципе, я бы сказал, решение принято по поводу того, что показать, что мы тоже, в общем, люди нехилые, это видно и реализуется. Конечно, если смотреть на это более глубоко, можно сказать, что мы оглядываемся больше назад, чем вперёд: для нас основа губернского города (не обязательно в Благовещенске – вообще) является базисной в нашей ментальности. То есть, если ты приезжаешь в сегодняшний Париж или Нью-Йорк и у тебя есть ощущение, что прошлое – это музей, то у нас, скорее, прошлое вызывает какую-то ностальгию. Действительно, наверное, Благовещенск с его купцами, с его стилем жизни, наверное, был городком, в общем, неплохим, и разбились все вот эти межчеловеческие связи в течение послереволюционного времени, и, конечно, это ещё ощущается.

ММ: – Я тут с вами полностью соглашусь – в том смысле, что, действительно, ощущение уже давно, что мы по какой-то странной, необъяснимой для меня причине постоянно живём с головой, повёрнутой назад. Вы привели в пример Нью-Йорк, Париж, куда приезжаешь, и прошлое – это музеи, действительно. В чём причина-то? Нечем сейчас восхищаться, гордиться или нет желания – что происходит, почему так, как вы думаете?

ВЕ: – Дело в том, что в дореволюционной России был уклад ценностей, я бы так сказал. То есть, ценности располагались органично – они не обязательно были прекрасными ценностями, были ценности и царской бюрократии, и того самого развивающегося капитализма, который критиковал Ленин и социал-демократы. Но с другой стороны, был сформирован целый комплекс органических ценностей, которые мы находим, например, в «Войне и мире» Толстого. Вот семья Ростовых – она, можно сказать, маленькая модель поведения русских людей по отношению к себе, к государству, к соседям, к друзьям, и так далее. К патриотизму, например. На данный момент сегодня важно понять, что такое русский патриотизм. В 17-м году всё было поставлено на голову, и все ценности эти рухнули. Вообще наша страна находится в уникальном положении, потому что за последние сто лет дважды рухнули все ценности: сначала в 17-м году, потом – в 91-м. и мы живём в море разбитых ценностей. Естественно, люди обращаются. Одни обращаются к советским ценностям – понимая или не понимая, что всё было не так просто, порой жестоко и даже бездарно, а другие обращаются к более классическим, более органическим ценностям. Тут, в Благовещенске, видно даже по архитектуре, по задумке города, что уклад был достойный жизни. И это – печать. Когда ты приезжаешь на другой берег и видишь город под названием Хэйхэ, ты понимаешь, что та витрина не работает на воспоминания о прошлом, это витрина будущего. И надо сказать, будущего достаточно агрессивного, не в плане наезда на какие-то другие страны и континенты, а в плане того, что возможность производства, возможность активизации жизни такова, что она просто неконкурентоспособна в плане бегства за ней. То есть, она так быстро бежит, что её не догонишь. В общем, моё путешествие на пароходике туда говорит о том, что мы в этом плане никогда не догоним Китай. В этом плане именно. То есть, мы можем предложить какую-то другую конкуренцию, скорее всего, мы можем предложить конкуренцию того, что у нас сейчас конкуренция культурной жизни. И действительно, то, что здесь, в Благовещенске, проводится фестиваль «Амурская осень» – известный по всей стране, и то, что собираются полные залы, и то, что на вечере задавались интересные, продуманные вопросы, говорит о том, что Россия до сих пор не теряет значения мирового культурного центра. Но мы теряем, я бы сказал так, осмысление этого процесса. Раньше было понятно, что культура – это наше всё, как Пушкин, а сейчас…

ММ: – А сейчас непонятно: это как чемодан без ручки, что ли?

ВЕ: – Сейчас государство подозрительно смотрит на культуру, как на такую пятую власть. Первая власть – исполнительная, вторая – законодательная, третья – судебная, четвёртая – вы, журналисты…

ММ: – Так говорят, по крайней мере.

ВЕ: – Так говорят, в других странах, по крайней мере, так и есть. А пятая власть – это власть интеллигенции: творческой и вообще интеллигенции и можно сказать, культуры. Она существовала всегда – и при Сталине существовала, пусть и в другом, искажённом виде. Сейчас этой пятой власти объявляется война, её, скорее всего, объявляют пятой колонной – даже не власти.

ММ: – Да-да-да.

ВЕ: – То есть, это редкая страна, у которой есть пятая власть – в этом смысле Россия уникальна. С другой стороны, это определение болезни, потому что, я думаю, такая власть не обязательно должна быть в той же Бельгии.

ММ: – Это знаете, что мне напоминает, то, что вы говорите, – пятая нога. Говорят: зачем собаке пятая нога, пятое колесо? Виктор Владимирович, прочитал такую фразу на местных наших информационных порталах: «По счастливой случайности Виктор Ерофеев отмечает 70-летие в Благовещенске». Вот так совпало, что вы 70-летие своё, с чем я, конечно, вас ещё раз поздравляю от всей души, свой юбилей отмечаете здесь. Действительно ли это случайность – что вы поехали на край земли, на другой конец страны, плюс ко всему, вы на встрече рассказали, что у вас должна родиться дочь скоро, и вы уезжаете в юбилей, в такой момент, в Благовещенск. Почему?

ВЕ: – Я просто не праздную юбилеи, даже просто день рождения. Не праздновал я, когда 50 лет мне было, 60. Просто у каждого человека есть свой подход и к жизненным цифрам, и к жизненным объяснениям своих поступков. Просто мне кажется, что юбилей – это форма какого-то внутреннего тщеславия или внутреннего разгрома самого себя. Потому что или ты ходишь в полном восторге от самого себя, или ты, наоборот в ужас приходишь от того, как жизнь протекает. Но есть ещё и форма равнодушия, достаточно известная в нашей стране, равнодушия такого, я бы сказал, ну, подумаешь, ничего такого в этом нет. А у меня просто другой подход, не знаю, как его назвать… На Западе с ума не сходят по юбилеям. Я во многом человек европейский – и жил там, и живу, и сын у меня живёт в Польше. И как-то, в общем, мне кажется, что это не очень красиво. Смотрите: есть разные формы эстетики. Например, я со шведами и финнами как-то раз был на приёме в Кремле, им Кремль не понравился: сказали, что слишком шикарный он, слишком золотой, слишком всё блестит.

ММ: – Нескромно, да?

ВЕ: – Нескромно. Вот и я думаю, что праздновать юбилеи – нескромно. День рождения на Западе отмечают так: приглашают гостей, а потом к концу ужина говорят, ну вот, у моего мужа сегодня день рождения. Они выпивают там за это один раз и всё.

ММ: – Их просто пригласили собраться.

ВЕ: – Собраться, конечно. Потому что, мне кажется, у нас это какая-то восточная форма, которая из семейного праздника превращается в некую государственную традицию восхваления – «да здравствует КПСС!», ну, или можно сказать, «да здравствую я!». Требовать, чтобы тебя поздравляли, да ещё беспокоиться по поводу того, дадут ли орден или не дадут.

ММ: – Есть повод обидеться на кого-нибудь, почему не вспомнили, не поздравили.

ВЕ: – Есть повод тем, которые поздравили, обидеться на то, что ты не ответил… Но, конечно, друзья поздравляют, хотя я и против этого всего. Мне кажется, это ещё ломка какая-то своего собственного сознания, потому что ты настраиваешься на какие-то рубежи, а у каждой ментальности рубежи разные. Для нас 70 лет – это какая-то полная трагедия и мрак, и вообще на границе меня долго в Китай не пускали. Просто меня пограничница увидела и говорит: я вас откуда-то знаю. Я говорю: ну, это неудивительно, из телевизора, наверное, много раз видели. И она так посмотрела на меня, потом в паспорт… И я понимаю, что она не может поверить, что мне 70 лет. Она думает, что я взял чей-то паспорт и поехал. Но у неё других оснований нет, и ей как бы неловко, если я известный, требовать от меня каких-то доказательств. Она мне долго не верила, долго вглядывалась в лицо

ММ: – Может, вы просто на фотографию в паспорте не похожи?

ВЕ: – Нет, похож вполне. Ну там мало ли, кто на меня похож – может, это брат мой. В общем, короче говоря, пустила, но не сразу. Так вот у нас с этим просто беда, если 70 лет. А в Калифорнии – это начало новой жизни, живут спокойно и бегают до 85 лет, до 90 и живут без маразма. Так что у каждой культуры своё восприятие. Наша культура очень плохо относится к старшему поколению, если не сказать, что ко всем поколениям относится плохо. Но к старшему – особенно плохо, подчёркнуто.

ММ: – Ну, наверное, одно поколение к другому?

ВЕ: – Нет, не так просто, я говорю, что наше государство плохо относится. Они почему-то считают, что пенсионеры… Слово «пенсионер» у нас вообще ругательное какое-то, как и «инвалид». Считается, что пенсионер – это тот самый, который пьёт кровь из государства.

ММ: – Захребетник такой.

ВЕ: – Да, хотя на самом деле он получает те деньги, которые сам себе отчислял. Или то же самое, что какой-то кредит, который он получает, возвращает себе, проработав на государство или ещё на кого-то. Всё это выстроено совершенно безобразным образом. Молодёжь считается такими недоучками, недоумками…

ММ: – …которых надо направлять постоянно, учить.

ВЕ: – Среднее поколение жутко грызётся между собой по причине конкуренции и ведёт себя, надо сказать, тоже недостойно. В общем, сложность есть. Так что никакой «счастливой случайности» в моём случае не было – так стояло в моём графике. Я приехал сюда из Берлина фактически, был в Москве всего два часа – съездил к жене из Шереметьева и вернулся. Мне показалось, что надо посмотреть фильмы, тем более что жена сейчас у меня на высших курсах режиссёров у Лунгина. У нас скоро будет ребёнок, сама она уже не летает и правильно делает.

ММ: – Обычно вы с ней вдвоём ездите?

ВЕ: – Да. Летом мы с ней вместе были на Сицилии, отдыхали вместе. Жарко было, но хорошо.

ММ: – А как вы к суевериям относитесь?

ВЕ: – Плохо отношусь, сразу могу сказать.

ММ: – То есть, вы – несуеверный человек.

ВЕ: – Я могу сказать, что бережёного бог бережёт, поэтому к суевериям нужно относиться с вниманием. Потому что в природе есть какие-то вещи, которые мы никак не можем разгадать, поскольку материальный мир – лишь часть мира, который шире, чем мы видим. Но, в принципе, российские суеверия, которые выстроены в сторону язычества, головой назад обращено, – мне они кажутся подавляющими веру человека в себя. И мне кажется, они способствуют какому-то такому восточному фатализму, в который время от времени и окунается Россия, к сожалению.

ММ: – Я к чему этот вопрос задал, насчёт суеверия. Некоторые люди не говорят заранее, кто родится у них, вы же не скрываете, что у вас должна родиться дочь, всё уже знаете.

ВЕ: – У нас сейчас развита так называемая индустрия предрождественского периода, предродового. Я его называю предрождественским, поскольку это, конечно, большой праздник. Там УЗИ уже было с четвёртого месяца, и было ясно кто и что.

ММ: – То есть, ребёнок уже включён в процесс жизненный.

ВЕ: – Ну да, он включается везде. А у нас с этим тоже такой застой исторический. Но это не значит, что по этому поводу надо везде бегать и ликовать, нет. На Западе покупают заранее одежду для ребёнка, у нас же это не особо практикуется. Но когда суеверия – это просто знак встречи с неведомым, что, в общем, в жизни происходит часто, это одно дело. А когда человек оказывается слабее этих суеверий, он панически этого боится, как боится мата и водки, например и ещё каких-то вещей. Но, с другой стороны, я повторяю, бережёного бог бережёт. Поэтому я здесь не предлагаю ломку традиции, я предлагаю, чтобы они, эти традиции, осмыслялись. Не просто чёрная кошка.

ММ: – В своё время (у вас такая история жизни, наши слушатели могут об этом прочесть подробнее, вы об этом рассказывали) из-за ваших взглядов, вашей деятельности – я говорю сейчас об альманахе «Метрополь» – когда произошли такие трагические события, отец ваш лишился работы, как я понял, он сам сделал такой выбор и помог его сделать вам в некотором смысле, правильно?

ВЕ: – Да, но выбор состоял в том смысле, чтобы я не писал покаянное письмо.

ММ: – Да-да-да. Я, честно говоря, не знаю, не могу представить себя в подобной ситуации. Вам вопрос такой: возможно ли представить подобную ситуацию сегодня? Вот, допустим, вы и ваш сын: как бы вы поступили в подобной ситуации? Она может быть в современной России? Это первая часть вопроса, а вторая часть – как бы вы поступили?

ВЕ: – Наверное, надо сначала уточнить: то, что я рассказывал тут, на встрече в Благовещенске, этому посвящена целая книга – «Хороший Сталин», и отец, действительно, в общем-то, совершил подвиг. Я считаю, что вот это и есть подвиг, и неслучайно эта книга уже переведена на 45 языков, сейчас переводится на арабский язык (мне в Берлине показывали первые две главы на арабском). Неслучайно. Потому что не каждый совершит такой подвиг. В Советском Союзе и отцы продавали детей, сдавали, и дети (как Павлик Морозов) сдавали отцов, и это даже считалось правильным. Отец поступил, конечно, поразительно, и за это заслужил от меня прижизненный памятник. И в общем-то, не значит, что он меня осудил потом: в последнем интервью, которое он давал телеканалу ART (это такой французско-немецкий канал), он сказал, что Виктор обогнал своё время. Это был второй подвиг. То есть, он не говорил, что потом он всё это дело, осмысляя, переживал и мучился, нет. Он просто понимал, что тот режим уже морально устарел. Отец был переводчиком Сталина и разбирался в этом лучше, чем нынешние сталинисты. И он понимал, то, что я сделал, было исторически правильно. Да, нам было трудно в семье, да, отец потерял работу, можно сказать, что закончился такой «гламурный» период в семейной нашей жизни, но, с другой стороны, когда началась перестройка, отец в неё вписался отлично, как многие дипломаты – его восстановили на работе. И он работал до тех пор, пока не сказал: знаете, наверное, уже надо остановиться. Поэтому я считаю, что это редкий подвиг. Обычно люди пытаются выскочить из этой ситуации тем или другим способом и часто предают друг друга, больше, чем хотелось бы. Но беда в том, что нас не учат ценностям жизненным. Нам насаждают ценности патриотизма, которые воспринимаются исключительно казенным образом. Это не настоящий патриотизм, это всё ложь и обман. А все остальные ценности просто никак не поддерживаются. Мы состоим из набора – каждый из нас – 15 %, скажем, демократии, 16 % сталинизма, ещё сколько-то там православия, традиционных мещанских ценностей. Они, как шарики, собираются в мешочек, и поэтому люди очень разобщены. Они не очень понимают друг друга, потому что очень разные наборы ценностей. Хотя это очевидно, и я говорю об этом часто, и люди кивают мне, но никакого нет движения. Я попытался в своей программе «Апокриф», которая была на канале «Культура», эти ценности открыть, разобраться в них. Но вместо того, чтобы к этому прислушаться, программа всё больше и больше оказывалась под гнётом такой внутренней цензуры ведомственной, а потом её уже просто потом захлопнуло высокое начальство. Потому что разбор ценностей, разбор этих полётов не увязывались с новой политикой, которая возникала после 2011 года.

ММ: – О литературе. Советская литература, насколько я помню, в ней была масса иносказаний, эзопов язык применялся, и люди умели им владеть. А в нынешней нашей литературе что-то подобное сейчас есть?

ВЕ: – Сама по себе литература это уже есть эзопов язык, какой бы она ни была до конца откровенной или даже прямолинейной. Потому что слово само по себе имеет символический характер – всё зависит от степени эзопова языка. На встрече с жителями Благовещенска я показывал даже, дарил книгу «Розовая мышь». Это, конечно, в общем, о форме иносказания, о нашей действительности, потому что там всё действие происходит в подводном царстве, Царь-дне. Но это не то, что я чего-то боюсь, просто история России, скорее всего антиисторична и больше всего похожа на сказку. Сказка же не исторична, в сказке нет истории, в сказке есть содержание, которое имеет цельность, она не обременена каким-то требованием финала, она бесконечна.

ММ: – Причинно-следственных связей там тоже много.

ВЕ: – Ну, они там являются совсем не историческими. У нас очень плохо с аналитикой, если говорить о проблемах нашей страны. Аналитическое мышление в загоне, и поэтому русский человек мыслит, скорее всего, символами или предрассудками. А сказать, что он умеет проанализировать действительность, это слишком много сказать. Поэтому наша политическая культура – она под плинтусом, совсем плохо. И человек даже просто не понимает, что такое политическая культура. Он может быть хорош на рыбалке, и вообще, много хороших человеческих ценностей в наших людях. Ну, например, поскольку я объездил весь мир, я могу сказать, что наш народ русский совершенно поразительный в своём воображении. Если с людьми начинаешь говорить о каких-то вещах, связанных с бытовой и с индивидуальной жизнью, то, в общем, разговор становится интересным. Потому что он пользуется сравнениями, метафорами, у него какой-то азарт начинается. Как только ты передвигаешься в сторону социально-государственной жизни, наступает полный… сами знаете что.

ММ: – А что – боятся, думать об этом?

ВЕ: – И боятся, потому что «политика» – это кровавое слово исторически. Тучи страха ходят над нами постоянно. И эти тучи поощряют – достаточно вспомнить, что произошло с Серебренниковым (вот мы сидим здесь, а Серебренников, в общем, в беде). Я хочу сказать о том, что замечательные есть свойства, которые ещё Гоголь подчёркивал: умение увидеть, назвать человека, придумать ему какую-то кличку и так далее. То есть, увидеть что-то главное, по человеку распланировать те качества, которые нужны или не нужны. И поэтому у нас получается несколько сюрреалистический образ простого человека: с одной стороны, очень интересный, и меня увлечёт весь этот набор российских воображений, а с другой стороны, конечно, когда я смотрю на Китай, я думаю о том, что эти воображения не помогают цивилизации. Цивилизации просто не существует, она существует в каком-то забитом и зачаточном виде. А там, в Китае, если они сейчас где-то на стадии имитации, то никто им не помешает превратиться в реальных творцов лет так через 15-20 и просто забить всех своими достижениями. Я вчера на улице пешеходной танцевал с мальчиком лет трёх-четырёх.

ММ: – Танцевали?

ВЕ: – Танцевал. Девушки танцевали, он, видимо, был сыном одной из них – в кепке, с такими яркими глазами, очень осмысленная физиономия. И я подумал о том, что это и есть будущее Китая: вот здесь вот в этом Мухосранске, далеко от столиц, он всё равно поразителен. Секретарь нашего жюри, которая ездила с нами, Ира Ильичёва, сделала маленькое видео. Я вам скажу, что производит впечатление. Я не раз был в Китае, у меня книжки есть, и бестселлеры («Русская красавица», например ), я видел, как эта страна развивается. Они были тоже довольно мрачной страной, и тут люди научились улыбаться, в них появились какие-то реальные формы вежливости. А с другой стороны, где эта дружба русско-китайская – у меня, например, в недавней поездке русскую кредитку не брали, говорили, у нас запрещено. Мне кажется, это такой плевок в сторону страны и её экономики, что её трудно представить. У меня карту брали во всех странах мира!

ММ: – Сегодняшняя литература, писатели нынешние (вы в том числе) могут чему-то научить сегодняшнюю молодёжь или это не функция писателей? Или молодёжь не читает, может быть, так, как читала когда-то?

ВЕ: – Литература – это не школа, она никого не учит. Она предлагает просто вместе подумать, поразмышлять над жизнью, используя образ. Это образное такое размышление о жизни. Поэтому она совершенно не должна учить. С моей точки зрения, культура – это борьба с энтропией, но это не значит, что с ней надо реально бороться кулаками. Можно показать энтропию, как её показал совершенно гениально Кафка в своём романе «Замок». Он не предложил совершенно никаких форм борьбы с ней, просто сказал: вот, смотрите.

ММ: – Такое зеркало поднёс.

ВЕ: – Да, зеркало, и Гоголь тоже поднёс зеркало, как мы знаем, и так далее. Дело в том, что искоренять пороки – это свойство самого человека. Он может опереться при этом на школу, на свою семью. В лучшем случае, но это редко случается – на государство. Государство может в этом случае помогать телевидением и всем, это здорово. Но у нас-то идёт всё наоборот, у нас примитивная пропаганда засовывается человеку в мозг. Поэтому литература как явление такого этического воспитания перешла, скорее, в такие подпольные формы, и это существует в тесном взаимодействии с поисками действительно осмысленности или даже можно сказать просто смысла жизни. Литература ищет смысл, а это тоже борьба с энтропией. А старомодные призывы о том, что литература должна быть доброй… Ну да, а собаки не должны кусаться…

ММ: – А им это свойственно.

ВЕ: – Да. Это всё от безнадёжности и отсутствия представления о том, кто такой человек. И неслучайно мои книжки тоже связаны с человеком. Вы посмотрите, как люди внимательно слушали моё полуэссе-полурассказ «Мужское богатство». Это какое откровение для них – то, что можно взять и описать мужчину! Казалось бы, сколько веков существует мужчина.

ММ: – Ну, есть и Аполлон знаменитый, правда, он не литературным языком описан.

ВЕ: – Да, он не описан русским писателем. И Давид у Микеланджело, и чего только нет, но дело в том, что просто шарахнулись – название тела в книге, а где же душа? Конечно, во многом сказывается ещё убогость такого традиционного сознания. И это совершенно не означает сознание провинциальное: мне понравились мои слушатели, они задавали хорошие вопросы. Меня поразил человек, который встал и сказал про мой роман «Акимуды», что вы предсказали будущее. И это для меня редкий случай встречи с таким человеком в России. На Западе по этому роману пишут философские труды, одна девушка в Берлине пишет по нему диссертацию, а здесь, у нас, ловят в моих работах каких-то блох. Тут, мол, слово матерное, там ещё чего-то такое. Такое ничтожество сознания!

ММ: – Кто что хочет, тот то и пытается найти.

ВЕ: – Ну как-то это всё грустно. Поэтому у меня, как это ни печально, осмысленный читатель находится по ту сторону речки Буг: то есть в Польше, в Германии, во Франции, в Англии, в Финляндии. А здесь, у нас, такой эмоциональный читатель. Но и позитивные есть, почитатели, и здесь я тоже встречаю. Да и вот этот человек, который задал такой вот вопрос по поводу романа «Акимуды», безусловно, просто поразительно, как это всё вычитал он и понял. А с другой стороны, недоброжелатели тоже и там проявились, на встрече, которые ничего не поняли. А есть активные недоброжелатели, которые считают, что всё это нашей стране не нужно, такое русофобство. Я-то считаю, что казённый патриотизм и есть русофобство. Хотя я не включаю в это слово уголовного смысла, я считаю, что национализм, профашизм, вообще мечта об изоляции страны – это всё ведёт, в общем, к катастрофе, реальной катастрофе. Россия – это часть мира, часть цивилизации, такая, какая она есть, и ей надо существовать вместе с другими странами. Изоляция – это беда, которая была нанесена России сознательно после того, что случилось в Крыму и на Украине.

ММ: – А цель-то какая?

ВЕ: – А цель – сохранение той власти, которая должна сохраняться, иначе что ж, куда ж…

ММ: – Куда ж нам деться.

ВЕ: – А куда этим людям деться – совершено довольно много разных ошибок.

ММ: – Сейчас уже и там не ждут, куда можно было в теории хотя бы…

ВЕ: – Сейчас нигде не ждут, кроме Венесуэлы и тех стран, которые признали эту политику за деньги или просто по дурости.

ММ: – А туда не хочется.

ВЕ: – Я не знаю. С этими людьми хотя и бывали у меня встречи, но я не могу сказать, что их хорошо знаю. Хотя надо сказать при этом, не называя имён, что некоторые люди на самом верху меня поздравили с днём рождения. Что тоже говорит о том, что люди умеют думать по-разному.

ММ:– А вот вы сказали, пророком вас… ну, не пророком, предсказали будущее вы. Многих писателей называют, тех же Стругацких – фантастика, вроде бы была, а то, что было описано в их произведениях, сейчас много чего произошло и происходит. А вы сам будущее не то что прогнозируете, но у вас есть, условно говоря, сценарии развития будущего в российской действительности?

ВЕ: – Не знаю, это всё рождается как-то спонтанно, даже вне зависимости от меня – я это пытался объяснить на нашей встрече с читателями. Просто когда в художественном произведении происходит освобождение слов или слова начинают делать то, чего ты сам не умеешь делать – они начинают выстраиваться в какие-то голоса… Я совершенно не задумывал «Акимуды» как провидческую книгу, я задумывал её как размышления о новой религии. Поскольку старые религии потихоньку выходят на пенсию (или вышли на пенсию). Вот, например, прекрасная греческая религия – она же вышла на пенсию, она превратилась в мифы. А когда-то люди реально в это верили. Иногда просто символизм захлёстывает религиозное сознание, и уже люди не верят – как люди практически перестают верить на Западе. Потому что для них современная действительность и религиозный символизм не уживаются.

ММ: – Перестают верить в каком-то традиционном понимании.

ВЕ: – Трудно сказать, ведь люди же не все философы. Если они перестают верить в конкретную религию под названием «христианство», то это не значит, что они начинают думать про какого-то другого бога. А это значит, что у них на этом месте возникает пустота. Я подумал, что эта пустота…

ММ: – Чем-то должна заполняться?

ВЕ: – Она, безусловно, заполнится чем-то. И в эту пустоту может влезать самая разная форма сознания. И потребительское общество – это тоже форма религиозного общества, когда вещь становится формой религии, поклонения и так далее. Поэтому я эту книгу не особенно предполагал каким-то прорывом к будущему. Но так вот получилось (она написана в 2011-12 годы), что там реально предсказаны все эти события, которые с нами случились – хрен знает, почему. Объяснить не могу. А того, что касается сейчас, предсказывания на будущее, то как раз вот сейчас общество себя так ведёт, что будущее очень открыто. Оно может быть и плохим, и таким полусредним, как в футболе. В таком разговоре только в идее шарлатана можно представить будущее России, но я ей в любом случае желаю хорошего будущего, и чем могу, помогу.

ММ: – Спасибо. Это был Виктор Ерофеев. Виктор Владимирович, спасибо вам огромное за то, что нашли время поговорить, я очень надеюсь, что вы ещё будете здесь, в Благовещенске, и сможете приехать к нам на радиостанцию.

ВЕ: – Спасибо, спасибо.

Просмотров всего: 124

распечатать

Комментарии закрыты