23октября
Предыдущий материал Следующий материал
14 июня 2017, 16:01 0

Максим Чекмарёв: поэзия – это способ выразить невыразимое

Максим Чекмарёв: поэзия – это способ выразить невыразимое

20 октября, в день рождения знаменитого амурского поэта и прозаика Леонида Завальнюка, состоится церемония награждения авторов литературной премией его имени. Журналист Амур.инфо Алексей Воскобойников продолжает знакомить читателей с соискателями премии–2017. Новая беседа – с практикующим врачом-психотерапевтом Максимом Чекмарёвым, автором поэтического сборника «Цветы любви и цветы веры».

Когда случится припадок лирический,

Как врач я понять не в силах:

Клонически или тонически

Душа и слова конвульсируют?

И кто я в такие моменты:

Я мыслю? И мыслю ли я?

И что означают фрагменты

Такого вот бытия?

С Максимом я знаком давно: нас свели интеллектуальные игры. Вначале я приходил просто как участник, затем напросился в авторскую группу, став, таким образом, коллегой «командора», что мне очень льстит. Если заглянуть в паспорт, то обнаружится, что я заметно старше. В беседе же Максим представляется мне ровесником – причём никогда до конца неясно: это разговор ровесников сорокалетних или же тридцатилетних.

Максим – серьёзен. Максим – солиден. Максим вызывает уважение. Для многих он – Максим Викторович. При этом он очень лёгок, подвижен, остроумен и жизнерадостен. И это чувствуется в его стихах. Главное их качество, на мой взгляд, – это честность, отсутствие фальши. А их автор – потрясающий рассказчик, эрудит и философ.

– Известный всему городу специалист Чекмарёв (причём известный уже много лет), имеющий вес, авторитет, уже выпустивший несколько своих литературных сборников – и вдруг представлен в номинации «Творческий поиск». Это какая-то накладка или всё верно?

– Нет, всё верно. Дело в том, что на тот момент, когда книжка была издана, мне было 29 лет, и я технически подходил именно на эту номинацию.

– Я, конечно, извиняюсь, но, зная тебя как человека, пишущего давно, назвать твои произведения началом или поиском никак не могу.

– Вообще история с писаниной – давнишняя-предавнишняя, она началась ещё в школе, во втором классе, наверное, с рассказов про роботов. Стихи пришли чуть позже – лет в 13-14. И сразу – не про любовь.

– Можешь назвать себя поэтом, писателем?

– Думаю, это громковато для меня. Я критически отношусь к тому, что пишу. Это способ что-то выразить. Если говорить о поэзии – то это способ выразить невыразимое. То, что в прозу не помещается, находит отражение в стихах. Книга называется «Цветы любви и цветы веры». Когда я говорю про любовь и про веру, – про эти две стихии внутреннего пространства – они только в стихи и помещаются. Я разные этапы проходил, задумываясь, о чём мне писать. Были стёбные стихи, в медакадемии были весёлые стихи про преподавателей, были нецензурные.

– Ну а куда без этого творческому человеку.

– Да, я прошёл все эти этапы. А потом решил для себя, что буду минимально сочинять что-то бытоописательное (про то, как мир выглядит) и попробую придержать стихи для каких-то тонких внутренних эмоциональных состояний. В силу этого я не могу назвать себя профессионалом, поскольку профессионал на своём деле деньги зарабатывает, а моя профессия – в другом.

– Любовь и вера – краеугольные камни конкретно этого сборника или основа всего твоего творчества?

– Да не только моего – это вообще краеугольные камни всей жизни. Есть два поля, в которых живёт человек. Одно поле вертикальных отношений – земного с чем-то небесным. А второе поле – это люди, которые тебя окружают, к которым ты испытываешь разные любови или ненависти. Это может быть любовь дружеская, любовь мужчины и женщины, любовь к детям и так далее. Нередко можно встретить стихи, в которых описывается любовь молодых людей – таких, как Ромео и Джульетта, охваченных первым чувством, и которые в итоге самоубились. Я же попробовал включить в свою книгу стихи про более зрелую любовь. Когда люди довольно долго живут вместе, возникают разные интересные феномены. Как это происходит, как это всё существует, – вот об это мне писать интересно. Когда любовь означает амбивалентные чувства, когда близкий человек может одновременно и бесить, и вызывать нежность, привязанность.

– Когда между людьми пробегает искра, появляется электричество чувств и потом выливается в долгосрочный проект под названием «любовь», – в этом участвует Создатель?

– Ну, мне кажется, он во всём участвует. Но его участие – не в качестве надсмотрщика, а в качестве спутника, советчика, мудрого товарища.

– Ты – человек науки. Давний вопрос – ещё с советских времён – наука и религия друг другу не противоречат?

– У меня не противоречат. Противоречат друг другу клерикализм и сциентизм. А если говорить о религии в её древнем, глубинном значении, то человек по факту рождения оторван от своего духовного источника и всю жизнь к нему постепенно возвращается. По факту рождения человек беспомощен в мире и постепенно этот мир познаёт. И эти два пути – путь познания и путь отношения с духовностью – никак, мне кажется, не могут друг другу противоречить. А противоречия начинаются тогда, когда религия начинает претендовать на объяснение устройства всего мира или же наука начинает претендовать на то же самое. В общем, от гордыни это происходит.

– То, что называется научным термином «центропупизм»

– Да, да, что-то в этом роде. Так что, когда мы говорим о религии, становящейся обыденным сознанием, и когда мы говорим о науке, становящейся интеллектуальным снобизмом, то это как раз то, что травит жизнь людей, и то, что выливается в вечное противостояние науки и религии.

– Ещё подзакручу пружину. Известно также, что верующему врачу Чекмарёву не чужды идеи коммунистические. Не крутоват ли замес?

– Не знаю (смеётся). Мне кажется, что он ни разу не крутоват. Мы просто знаем социализм, который был построен в отдельно взятом государстве. Если же говорить о социалистической идее, в которой человек достаточно важен, и мы должны строить общество, ориентируясь на разных людей – сильных и слабых, то не надо забывать о том, что к благам, которые мы добываем, надо относиться ответственно. И всегда помнить о том, что рядом есть люди, у которых есть проблемы. Владимир Высоцкий это очень хорошо отразил в своей «Балладе о борьбе».

Мне близка мысль о том, что боль других людей будит в человеке логичное желание побороться. На мой взгляд, этот аспект социализма – он ведь вообще христианский.

– В принципе, если говорить о коммунизме в правильном его понимании, – мы ведь его не знавали. То, что у нас строили десятилетиями, – оказалось вывернутой его идеей.

– То, что было в нашей стране, это… Институционализированная бюрократия – вот как бы я это назвал. Вряд ли это имеет отношение к социализму как к философской идее.

– Ты всегда на виду – на телевидении, в соцсетях, в залах и аудиториях. Постоянно какие-то лекции, игры, вебинары, семинары – когда всё успеваешь? Откуда берётся двадцать пятый час в сутках?

– Да у меня нет этого двадцать пятого часа. Напротив, у меня даже есть критерий, что если нет времени, чтобы нормально поспать или на то, чтобы побыть наедине с собой, то это день устроен неудачно, слабо спланирован. Жизнь течёт по синусоиде – есть периоды большей активности, есть периоды спада. Я этим стараюсь пользоваться и, если нахожусь в активном периоде, использую эту активность по максимуму. В итоге находится время для всего – и для семинаров, и для стихов. У меня были очень организованные родственники, у бабушки я научился очень многое делать в течение дня и находить при этом время для того, чтобы полежать на диване, почитать.

– Поспать и остаться наедине с собой – это, конечно, хорошо. А время на семью? Не придёт однажды момент, когда папу начнут вспоминать по фотороботу?

– Конечно, я помню об этом. В связи с этим на ум приходит галлюцинаторная реклама, когда с мужиком начинает разговаривать кружка кофе: «Мужик, ты помнишь, в каком классе твой сын?». Тот говорит, мол, в шестом. «В восьмом! – укоряет его кружка. – Срочно займись ребёнком!». Я стараюсь до этого не доводить, всё-таки достаточно общаюсь с дочерью и женой. По-моему, у меня получается, хотя часто себя укоряю за недостаток уделённого внимания.

– Цитата из твоего стихотворения: «Ты завален ментальной грудой / Отборного псевдоглубокомыслия». Часто так заваливает? И как из-под этих завалов спастись?

– Да, я бываю завален этой ментальной грудой. Говоря о науке и религии, мы уже упоминали крайности. Вот когда я впадаю в крайность, когда я хочу объяснять жизнь вместо того, чтобы непосредственно жить, тогда понимаю, что нужно притормаживать. Пациенты быстро сообщают мне о фальши, дают мне понять, что я всё меньше и меньше эмоционально вовлечён в их жизненные истории и всё больше головой вовлечён в разгадывание загадок. И когда понимаешь, что моя работа превратилась не в человеческую сопричастность, а в своеобразный психологический детектив, то тогда нужно сворачиваться.

– Всякий поэт в начале пути (это советуют им и маститые коллеги), чтобы набить руку, пишет подражания любимым авторам. Какие авторы тебя вдохновляют?

– Когда начинал – наверное, это был Бродский, в какой-то степени ещё и Есенин. Потом было время, когда я познакомился с Александром Солодовниковым. Это поэт христианский, талантливый, не так много издававшийся. На меня он оказал немалое влияние, показал, что поэзия может быть самораскрытием. Есть ещё один пласт поэзии, которой я пытался подражать – это переводы Толкиена в исполнении Григорьевой и Грушецкого. Я был очарован стихами в этом переводе знаменитой трилогии. А так, мне кажется, я не очень много подражал. Если же говорить о тех, кто мне нравится, то это Вознесенский, Евтушенко, уже названный мной Есенин. Гумилёва очень люблю.

– Обратная связь важна? Когда хвалят – хорошо, а бывает, что ругают?

– Да бывает, конечно. Но дело в том, что я и сам себя ругаю будь здоров, поэтому я всегда нахожусь в сложных отношениях с тем, что написал. В особенности это касается стихов. А люди отзываются по-разному. Потому что темы, на которые я пишу, они очень специфические, по крайней мере, сейчас. Самый ценный отзыв был от одного коллеги (коллеги пишущего, а не терапевтического) из Хабаровска. Он почитал мои стихи и сказал: «Максим, ну как-то не очень». Потом послушал, как я их читаю вслух и сказал: «Знаешь, тебя, наверное, нужно послушать – вот тогда ты становишься понятен». Я думаю, что когда я соотнесён со стихами, то всё нормально, а когда разобщён – тогда ненормально, значит, я чего-то не докладываю в эти стихи, что без меня они становятся непонятными. Вот этот момент я стараюсь учитывать – становиться понятным.

– Розенбаум писал: «Время – самый лучший терапевт». А стихи можно использовать в качестве терапии?

– Они однозначно могут быть использованы в качестве терапии. Другое дело, что я стихи никогда не использовал в качестве самостоятельного средства – иногда я что-то читаю людям, цитирую из того, что помню, но выборочно. Вообще, у меня сложился такой психотерапевтический стиль, что чем меньше в нём каких-то строгих форм, тем лучше. На первом месте – живое человеческое общение, в беседе должно быть больше того, кто пришёл ко мне, а не меня. Чем меньше психотерапевтического нарциссизма, тем лучше. А чтение собственных стихов в качестве психотерапевтического средства – это вообще конченый нарциссизм!

– О чём никогда не станешь писать даже за большие посулы?

– О политике. Это точно. Её не будет ни в моей психотерапевтической деятельности, ни в интеллектуальных играх, ни тем более в стихах.

– И вопрос, который я задаю всем номинантам. Если повезёт и литературную премию присудят тебе, на что потратишь, уже решил?

– Книжки, наверное, попечатаю. Они, конечно, висят на «Озоне», но иногда хочется книгу взять и кому-нибудь дать в руки: держи, почитай. У меня и из нового есть что напечатать. Есть вещи по христианской психологии, по семейной психологии.

– Желаю успеха и чаше издаваться.

– Спасибо.

Вечерний дождь сбивает с яблонь цвет,

Вечерний дождь стучится в твердь асфальта.

Он взял в одну лишь сторону билет:

На землю – вниз. Судачить перестаньте,

Что он пришёл не к месту. Отворят,

Закрыв зонты, готовые к безумствам.

Они, наверно, чаще всех стучат,

Потом толкают дверь. За дверью пусто...

И в тихом коридоре, наконец,

В бесшумной темноте весенней ночи

Мы обретём невидимый венец

Любви к пространству одиночеств.

***

Зимней ночью я в небо смотрю. Ощущаю вращение

Сфер небесных и сферы земной под ногами.

Ощущаю свободу, но вместе - ещё возвращение

Диких страхов, порою владеющих нами.

В них спасаются бегством все мысли родные, серьёзные,

Пониманье привычного вдруг ухитрившись украсть.

Я боюсь, засмотревшись на небо чернильное, звёздное,

Оторвавшись от почвы, в него вверх ногами упасть.

***

Наступает внезапно предчувствие осени,

Когда сердце из камня становится золотом.

Этот миг откровенья не ждёшь и не просишь,

Поэтому он оглушает, как молотом.

Листопадными тропами и переулками

Ты пытаешься скрыться, вернуться к привычному.

Кровь в висках всё торопит ударами гулкими

И бросает, играя, на стены кирпичные.

Всё так пусто, так слёзно, темно и неясно,

Но наполнено верой, поэтому держится.

Днём и жёлтым, и медным, и огненно-красным

Душа с телом едины, но всё же не смешиваются.

На скамейке под клёном отпустит тревога,

Мне покой не вернув, не оставив в наследство

Пару чётких следов на тернистой дороге

В память об отзвучавшем духовном детстве.

***

Нет смысла не плакать. Бессмысленна сила бесчувствия

И пошл оптимизм, если сердце умеет страдать.

Душа, вдохновлённая скорбью, способна летать,

Да так, что на землю никак не опустится.

Да, можно смеяться. Но лучше всегда над собой,

Над глупой и милой в любви неуклюжести.

И слабость признать дай мне, Господи, мужества,

Дай быть хоть немножко в печали Тобой.

Обняв на кресте этот мир безалаберный

И злобный в неведеньи, Ты умирал.

Воскреснув, его без остатка вмещал

Биением духа четырёхкамерным.

Смиренное сердце сильнее, чем сжатый кулак,

И силой слезы, словно атомной бомбой духовною

Верши революцию сердца бескровную,

В которой мудрец признаётся, что он лишь дурак.

Колена преклонены… Родина тихая, мирная –

Страна, что умеет прощать и поэтому жить,

Любовью солёное море до дна иссушить

Гвоздями и деревом, золотом, ладаном, смирною.

У нас на Руси кто без веры – считай негодяй.

Мечтать не умеет, а дух без мечты полон трусости.

И жизнь без мечты задыхается от безыскусности,

Хоть сколько стараний отчаянно не прилагай.

Пустым в простоте не пугайся прослыть. Мы как голуби,

Но также как змии мудры. Вот такая душа!

А также умеем любить сильно, но не спеша

Терять от влюблённости русую голову.

Быть русским не стыдно, но гордость от русскости – вздор!

А стыдно предать тех, кому ты всей жизнью обязан.

Я рад за нас - тех, кто с Россией рождением связан,

Готовых в ней жить, даже дьяволу наперекор!

***

Помнишь, промокли до нитки, помнишь, бежали стройками,

И через луж океаны я тебя переносил.

Дождик стучал каплями, ты - в унисон - набойками,

Я вторил мерным топотом, впрочем, по мере сил.

От козырьков к навесам краткими перебежками

Двигались мы с улыбкою, хлюпаньем в башмаках,

И оставались чуткими, очень друг к другу нежными,

Даже шагать под дождиком полкилометра устав…

Помнишь, вернулись мокрыми, только в глазах искорки

Грели сильней, чем самый горячий зелёный чай.

Мы друг на друга смотрели с любовью и очень пристально,

Как и сегодня. Но дождик тот чаще ты вспоминай!

Фото – из личного архива Максима Чекмарёва

Просмотров всего: 628

распечатать

Комментарии закрыты




вот http://poligloti.com.ua/ агентство по переводам