21июня
Предыдущий материал Следующий материал
13 марта 2018, 07:50 2

Федор Чудаков: «Убитая песня»

Федор Чудаков: «Убитая песня»

К 130-летию со дня рождения одного из самых талантливых российских сатириков начала XX века, поэта, прозаика, публициста, сотрудника и редактора ряда благовещенских газет и журналов начала XX века Фёдора Чудакова Амур.инфо публикует часть его произведений разных жанров. Они публиковались в благовещенской периодике век назад и с тех пор не издавались.

Эти стихотворения войдут в новую книгу «Накипь дня», подготовленную доктором филологических наук, профессором БГПУ Александром Урмановым. Избранные произведения ежедневно публикуются на Амур.инфо в разделе «Культпросвет» вплоть до 13 марта – в этот день, ровно сто лет назад, трагически оборвалась жизнь Фёдора Чудакова.

«УБИТАЯ ПЕСНЯ» (набросок)

От колокольного звона воздух казался густым и пухлым, и тонули в нём серебряные песни жаворонков, только изредка прорываясь звонким осколком, неожиданно и бойко, словно с неба бросили разноцветные весёлые стёклышки.

Пролетали дикие гуси – молча, глушил их сочный монастырский звон, – тянулись кривой цепью, тяжело махали крыльями, и всё на север, на север.

Больно было глядеть в вышину – слепло око от света; а над полями струился ветерок, лёгкий, неслышный.

На острове пахло мёдом цветущей талины и острою сыростью мёртвых трав. На песке, свесив ноги к воде, в ленивой и сладкой истоме так хорошо было полулежать и думать.

Под ногами мутная речка крутила пену, и небо отражалось в мутной воде такое бледное и грустное. А вверху оно сияло.

Речка была неширокая, маленькая, степная весёлая речка с пухлыми камышистыми берегами, с песчаными лысинками отмелей. На том берегу сверкали маленькие оконца мазанок, рыбачьих хатёнок: без двора, без огородов. Огороды были там, у монастыря, тучные, мягкоземые огороды, родившие капусту и огурцы.

И по тому же берегу шла дорога, теперь пустая, безлюдная. Народ гулял в большом селе, встречал праздник.

Я сидел один у реки. Доносились из глубины таловых зарослей выстрелы – охотились товарищи.

Я сидел один, а ружьё валялось под кустом, и по нему полз большой бурый шмель, только что отогретый солнцем. Он чистил крылья, расправлял ножки. Он собирался лететь.

А я сидел и думал о том, чего уже нет, и о том, чего никогда не будет. Под весенним солнцем хорошо думать о том, чего уже нет.

И вот с дороги от монастыря послышалось пение. Не пение, а какая-то струйка звуков. Прорвалась сквозь густоту колокольного звона и замерла. Потом упала сверху птичья трель, и снова звон заполнил всю степь.

От монастыря*, видно было, шёл в чёрном человек, монах, с высоким посохом. Шёл к берегу, и чем ближе подходил, тем чаще прорывались струйки звуков. Монах пел.

Он был высокий, в остроконечной скуфье. Шёл тихо, опираясь на посох, – просто это была длинная хворостина, и – пел. Подходил к берегу, и уже можно было слышать, как хорош его голос, мягкий, глуховатый баритон. Монах пел какую-то священную песнь, я не знаю какую, я не знаю священных песен.

Только можно было разобрать, как он пел: «И вознесу... и вознесу...»

Он подошёл к самому берегу, к самой воде и всё пел. Звон заглушал его слова, но напев был отчётливо слышен, и было что-то величаво-грустное в нём.

Немного помолчал, умылся, наклонившись к воде – или пил горстью, – и опять запел.

Конечно, это была пасхальная, светлая песня. Вторили ей колокола, и навевала она тихое умиление.

Он, конечно, верующий. Или поддался настроению и выливал свои чувства в священном гимне. Пел он спокойно, вполголоса, и шли от него тихие волны мягкого покоя, умиротворяющего, нежащего.

Обещала песня мир, прощение, успокоение. И хотелось верить в этот мир. Ибо стосковалась давно душа по миру.

Какое-то очарование несло его пение. В нём было больше, чем слова и голос. Чувство ли в нём было, или густой весенний воздух наполнял его какою-то неведомой, чудесной силой.

И хотелось слушать долго-долго. И забыть всё.

И вдруг:

– И-го-го! И-го-го! – раздалось от рыбачьей мазанки.

Стояли у дверей два чернобородых и гоготали:

– И-го-го! Хррр! Хррр!

Песня оборвалась. Монах обернулся и, словно испуганный, быстро пошёл назад к монастырю.

И всё стало пусто. На мгновение.

А потом опять раздалось гоготание и вслед – ругань, чёткая и жёсткая. Под её ударами быстро бежал к монастырю монах.

А я – почему не знаю – вскочил, схватил ружьё и выстрелил. Вверх, в воздух.

Я хотел протестовать свинцовым гулом против насилия над песней. Протестовать громко, стальным криком, чтобы поняли они, что убили что-то хорошее, святое...

«Эхо». 1914. № 1576. 4 (17) апреля

* Имеется в виду мужской монастырь, располагавшийся до революции 1917 года в Будунде (совр. Усть-Ивановка)

Рубрика отражает субъективную позицию автора и не является продукцией информационного агентства «Амур.инфо».

Просмотров всего: 210

распечатать

Комментарии
  • Лингвист

    Лингвист
    3 месяца назад

    Не трагически оборвалась, а сам ее оборвал, покончил жизнь самоубийством и убил при этом свою жену и дочь и свою собаку.

  • Валидол

    Валидол
    3 месяца назад

    3.2

Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь