12декабря
Предыдущий материал Следующий материал
16 ноября 2017, 12:55 3

Судьба Человека. Продолжение 3

Судьба Человека. Продолжение 3
Фото: chekhov-center.ru

После окончания гастролей в Московском горкоме партии обсуждалось, что я повел народ в «Лидо»! Разврат, проституция — ну чему учит этот Дупак?! Чуть партбилет не отобрали. Я за свои идеологические «промашки» получал по мордам дважды. Первый раз получил со всего советского размаху — за то, что на гастролях в Риге повел артистов театра в церковь…

«Крылышки» Любимова

Самое страшное в жизни – это банальное человеческое самолюбие. Крылышки растут, растут… Потом эти крылышки тебя самого и душить начинают. Правда, их обладатель этого уже не замечает. Они мягонько так задушивают, как наркозом сковывают…

Еще один компонент этого наркоза, от которого человек теряет чувство реальности, – это ревность. С этих двух составляющих слабой человеческой натуры и начался распад той легендарной Таганки. Таганки моей поры.

У нас с Любимовым кабинеты были напротив. Ко мне люди идут, а Юрий Петрович им:

— Чё сидите?

— К Николаю Лукьяновичу, — отвечают ему.

Его после этих слов как током било! Это ему как нож к горлу! Он стал чувствовать себя барином, орать на артистов на репетициях. Чаще орал на тех, кто не мог ему ответить.

А было — и с репетиции уходили. Алла Демидова уходила. Она ему запросто могла сказать: «Не смейте на меня повышать голос». И он осекался… Алла Демидова — очень большая величина и индивидуальность. Никогда не участвовала ни в каких дрязгах, ни в каких сплетнях, ни в осуждениях. Она всегда — над всеми и над всем.

У меня кабинет скромный был, стол да диванчик. Что еще надо? Когда Николаю Николаевичу Губенко негде было спать, он спал на этом диванчике в моем рабочем кабинете.

Юрий Петрович приходит в мой кабинет: Губенко спит, а нам совещаться надо. Любимов уговорил свою маму, чтобы Коля у них в доме пожил, на Фрунзенской набережной. Мама одна жила, а Любимов тогда жил у своей жены — актрисы Людмилы Целиковской. Губенко месяцев десять жил у матери Любимова, потом стал наглеть, по-хамски себя вести. Мать просила Любимова: «Юра, убери его!»

Расскажу, как Коля Губенко стал министром культуры СССР.

Был у нас на спектакле Михаил Сергеевич Горбачев с супругой. И уже после, одеваясь, неожиданно спрашивает меня:

— Николай Лукьянович, мы едем в Канаду. Среди ваших актеров нет ли кого, кто помог бы там Раисе Максимовне с английским?

— Коля Губенко очень прилично переводит. У нас было несколько иностранных делегаций, он прекрасно справился с ролью переводчика, — отвечаю я.

— А вы можете отпустить? — спрашивает меня генеральный секретарь.

Что я мог ему ответить? Только:

— Конечно, Михаил Сергеевич.

Так Коля полетел в Канаду с первой леди Советского Союза. Раиса Максимовна была там в одном колледже, он переводил. Вернулся, и через две недели его назначили министром культуры СССР!

Но внутренне, я думаю, он не был к этому готов. Да он и сейчас не готов к тому, чем занимается. Большего эгоцентриста, чем Коля Губенко, я в жизни не встречал во всей своей долгой жизни. Но он может роскошного добряка разыграть – артист!

В том, что Таганка раскололась на две части, самая большая «заслуга» Коли Губенко и его жены Жанны Болотовой. Они больше всех баламутили труппу. И очень успешно взбаламутили. А что в итоге? Кто от этого выиграл? Никто, только Колины самолюбие и гипертрофированное тщеславие.

По-моему, Коля единственный человек, который при встрече отворачивается от меня и не подает мне руку. А Жанна Болотова как-то меня встретила и говорит:

– Николай Лукьянович, у вас же уже возраст.

Тихо так сказала, вкрадчиво.

Чехов был неправ

Валерка Золотухин что-то там такое написал в своей книге, будто бы я отпускаю актеров на съемки только ради того, чтобы и меня снимали.

— Ну ты чего, засранец, Бумбараш, намарал вранья? — спросил я его как-то при встрече.

— Николай Лукьянович, это не я, это журналисты! — беспомощно лепетал он мне в ответ.

Золотухин очень много насочинял в книге с хорошим названием «На плахе Таганки», оставил слишком много субъективного. Хотя ее величество жизнь — дама очень субъективная. Очень!

Каким Олег Даль остался в памяти? Умница

Мне безмерно больно и безмерно обидно от того, что распался наш театр, что Таганка раскололась на два лагеря. Очень досадно, что мне многого не дали сделать, что не дали построить центр культуры на Таганке: был уже замечательный проект, и были возможности его реализовать. Но не дали!

Иногда так и думаешь: делай добро или не делай — все равно выйдет дерьмо! Но без добра жизни не будет, без него просто закончится род человеческий. Вот поэтому люди добро и вершат. И я в этом ряду не исключение.

…После очередного случая с Высоцким Юрий Любимов закатил мне грандиозный скандал. Он кричал, что я слишком много себе позволяю, что он хочет взять власть в свои руки.

На что я сказал: «Юрий Петрович, честь имею». И ушел. В театре меня не было ровно год. Уговорили меня пойти директором Театра на Малой Бронной. Там собрался очень талантливый коллектив: Алексей Петренко, Олег Даль, Елена Коренева.

Каким Олег Даль остался в памяти? Умница. Очень глубокий, закрытый человек. Порядочный и интеллигентный. Но был и у него грех по имени водка. Этот грех погубил его и еще много талантливых людей.

Почему я снова вернулся в Театр на Таганке? Любимов! Любимов… Он уговорил меня встретиться у церкви на Фрунзенской набережной, мы оба подъехали на машинах, остановились друг напротив друга.

Думаю: первый не выйду категорически. Гляжу, Любимов выходит. Я выхожу, мы здороваемся, и он начинает мне рассказывать, как его дезорганизовали, как ему там на меня наговорили… Он стал меня уговаривать вернуться в театр, говорил, что там многое без меня осиротело, стоит и ждет моего возвращения.

Вернулся только потому, что у меня была идея построить там театральный комплекс, некую сценическую Мекку, если хотите. По моему замыслу, там должна была появиться международная театральная школа, которой руководил бы Любимов и его ученики. Но школы не получилось. И не по моей вине.

У нас на Таганке страсти кипели нешуточные и разрушительные. Почему разрушительные? В глубине и ядре всех страстей лежали амбиции. Почему, например, Александр Калягин ушел из театра? Я назначил его на роль Гамлета, а Любимов – на дыбы!

Он пригласил на эту роль французского актера, и ни в какую. Театр потерял Калягина — потрясающего артиста. Но я рад, что так случилось. Саша оказался человеком не только талантливым, но и очень целеустремленным, он построил свой театр.

Чехов как-то сказал, что актеры — сукины дети. Но знаете, я не согласен с этим знаменитым высказыванием. Самые ущербные люди — это артисты, самое трудное положение — быть артистом.

Артист — он за аплодисменты готов продать любовницу, брата и сестру. Мать родную продаст. Это страшное, мало кому понятное состояние. Я понимаю эту актерскую природу. Думаю, что Антон Павлович, хоть и гений был, но понять этого не смог.

Но без добра жизни не будет, без него просто закончится род человеческий

С другой стороны, конечно, среди артистов есть разные люди, сильные и слабые, подлые и завистливые. На чьей стороне правда в конфликте Любимова с актерами? Конечно, на стороне актеров. Понимаете, Юрию Петровичу дали орден Трудового Красного Знамени после того, как его лишили гражданства СССР. Кто хлопотал за это? Дали лауреата. Кто хлопотал? Я вам скажу по секрету: ваш покорный слуга.

А с каким трудом пробивали зарубежные гастроли! Чтобы театр поехал в Болгарию, нам помогала дочь тогдашнего руководителя страны Людмила Живкова. Кто стучался в эти высоченные двери? Дупак!

Любимов многих вещей не понимал, он их попросту чурался. Его бывшая жена Людмила Целиковская говорила мне:

– Николай Лукьянович, что вы ему говорите, он же монтер. Когда он дома со мной не соглашается, я снимаю туфлю — и туфлей его. Тогда он понимает.

Убежден, что Любимов не справился с успехом. Пережить успех удается не всем. Я безмерно ценю вклад Юрия Петровича в театральное дело России, но никогда не смогу понять, как он мог выгонять артистов из театра.

Театр создали актеры, а не Любимов. А он так не считал. У него было любимое местоимение «я», а у меня — «мы». Вот в этом основная разница между нами. Когда он умер, я в день прощания отменил свой творческий вечер и пошел проститься с Юрием Петровичем.

Подошел к его последней жене Кате, стал говорить искренние слова сочувствия, а она демонстративно встала и пошла прочь.

Я был просто ошарашен. Мне тогда один хороший знакомый сказал:

– Ну и дурак же ты, братец Мыкола! Зачем ты к ней подошел? Неужели надеялся достучаться до ее совести?

Главной причиной моего окончательного ухода с поста директора театра были нарастающие хапательные движения Юрия Петровича.

Уходить было очень трудно. Было ощущение, что я оставляю своего ребенка. Помню, собрал своих фронтовых друзей, выпили по рюмке водки, и я попросил у них совета. Они сказали: «Коля, уходи». Потом на одном из моих юбилеев Валерка Золотухин и Юра Смирнов говорили, что они сожалеют о моем уходе из театра. Но это все были пустые и запоздалые слова.

Черная энергетика

Последняя жена Юрия Петровича Любимова — резкая противоположность Людмиле Ивановне Целиковской. Каталин Кунц — человек жесткий, жесткий до жестокости. Она венгерка.

В войну, помню, мы заняли деревню, выбили оттуда мадьяров. Спросил одну старушку:

— Как вам было под венграми?

— Ой, хлопчик, вы не представляете, як же нам было трудно. Вот с нимцями можно было договориться, а с этими нет. Эти были, як бандеровцы, — всё под метелку забирали!

На войне у венгров был как будто какой-то особый эликсир ненависти.

Самые ущербные люди — это артисты, самое трудное положение — быть артистом

Вернусь к Каталин, Кате — так все называют последнюю жену Любимова. Один штрих к ее портрету: на гастролях театра в Венгрии наш посол представляет труппу венгерскому премьер-министру и говорит:

— Вот Николай Лукьянович Дупак, директор театра.

— Но-но-но, — перебивает его Катя, — директор Юрий Петрович, а Николай Лукьянович — это администратор.

Бесспорно, она под завязку набита черной энергетикой. У нее же книга вышла о Любимове на 600 страниц, в которой Дупак упоминается в одной-единственной сноске как бывший директор театра.

Именно она в последние годы жизни Любимова была хозяйкой Таганки. Они с Любимовым познакомились, когда наш театр был на гастролях в Венгрии. Катя была студенткой, изучала русский язык. Она была завербована венгерским КГБ, я в этом даже и не сомневаюсь. По-другому просто быть не могло в то время.

Помню прием у советского посла в Будапеште, все ждут Юрия Петровича, а он с Катей поднялся к себе в номер. И пропал… Ждать-пождать, а их нет, начали прием без них. Появляется Юрий Петрович, позади него Катя. Оба взъерошенные и счастливые. Мне все стало понятно в ту же секунду.

…Катя была благодарная, спокойная, пока не получила официальные документы, что она жена Любимова, пока не родила сына Петю — вот тут все и началось. Она могла мне запросто позвонить и сказать: «Николай Лукьянович, в этой @..аной стране я не могу купить молока!»

Я тут же ей организовывал чуть ли не целый молоковоз. Или еще: «Николай Лукьянович, эти @...ные сантехники ни черта не понимают. Унитаз как тёк, так и течет».

Я тут же организовывал починку Катиного унитаза. Почему? Потому что я к Любимову относился как к художнику и старался делать все, чтобы его быт не отвлекал от творчества.

Катя матом не ругается, она на нем разговаривает. Видимо, студенткой первыми выучила именно матерные слова, они ей так полюбились, стали ее частью, ее естеством.

Я сам не ханжа, но считаю, что для женщины это явный перебор. У Юрия Петровича была одна характерная черта: когда у него в творчестве что-то не ладилось, он всегда оправдывался жизненными обстоятельствами. Он, например, мог дать большущее интервью газете «Юманите», где обкладывал всех правителей, они все были виноваты в его творческих неудачах и сомнениях. Ведь это самый легкий путь — оправдаться обстоятельствами.

Артист — он за аплодисменты готов продать любовницу, брата и сестру

То, что его лишили советского гражданства, было бесспорно глупым решением власти. Но и с его стороны глупостей было немерено сделано! Он обгаживал всё и вся, стараясь выглядеть таким смельчаком, который прямо в глаза рубит правду-матку.

У Любимова есть старший сын Никита, его мама — первая жена Любимова, танцовщица Ольга Ковалева. Никита очень хороший мужик, он звонит мне, общаемся. Никита связан с церковью, верующий человек. У него довольно симпатичная жена и две дочки, уже взрослые. Ходят в церковь, меня, грешника, приобщают.

Никита, кстати, написал отличную пьесу, но папа отнесся к ней с иронией. Образованный мальчик, литературу хорошо знает. Он такой нетипичный, не обыватель. У него с отцом были хорошие отношения до того, как появилась Катя.

Как она его только не поливала: «Он неряшливый, вонючий, небрежный, неумытый!» На нем, бедном, живого места не оставалось. У Кати все бездарные: артисты бездарные, сантехники бездарные, люди бездарные...

Дупак не любит Ленина!

Поездки за границу для советского человека были сродни полетам в космос. Мы, как птенцы, широко раскрыв рот, смотрели на тех, кто там бывал, и так же на нас смотрели окружающие, когда мы возвращались из-за границы. Перед магазинами, как и перед смертью, все равны, – все ехали домой с полными сумками, тугими узлами и коробами.

Помню, были на съемках в Италии, мне сосед по номеру говорит: «Николай, пошли на барахолку!» Там перекрывают движение, выставляют прилавки, и получаются километровые торговые ряды. Набрали два мешка всякой всячины. В гостиницу идем, безмерно счастливы. Потом приходим, рассматриваем покупки: тут поношено, тут дырочка. Но все современное, красивое и дефицитное.

Бесспорно, она под завязку набита черной энергетикой

Состояние счастья — когда жена довольная на тебе виснет, когда дети визжат от радости, примеряя обновки. Все это я пережил и знаю. Доллары нам кое-какие на еду выдавали, но советский человек выкручивался просто фантастически. Нас жизнь такими сделала. Зато уезжали с горами баулов.

А сколько пережито неприятностей из-за этих заграничных поездок! Уму непостижимо! Были гастроли Таганки в Париже. Помню, как ребята просили меня отвести их в советское посольство, чтобы там посмотреть фильмы, которые в Союзе были запрещены. А посольские их втихаря смотрели. Какое лицемерие и ханжество!

Власть народу запрещала все западное, «растлевающее», не дай бог кто увидит голую женскую коленку, а сама власть все это взахлеб смотрела.

А знаменитое парижское кабаре «Лидо»! После окончания гастролей в Московском горкоме партии обсуждалось, что я повел народ в «Лидо»: разврат, проституция — ну чему учит этот Дупак?! Чуть партбилет не отобрали…

Я за свои идеологические «промашки» получал по мордам дважды. Первый раз получил со всего советского размаху за то, что на гастролях в Риге повел артистов театра в церковь.

Вы себе не можете даже представить, что творилось, когда узнали, что я, будучи коммунистом, повел советских людей в церковь! Крик стоял жуткий, говорили, что Дупак не любит Ленина, а любит Иисуса Христа! Меня за это могли отправить администратором в Сахалинский театр.

Я отбивался, как мог, помню, говорил: они пошли не молиться, а познавать. Если актеру дадут роль священника, как он должен себя вести? Как научить этому? А тут наглядно все посмотрели. Говорил, что нам священник прочитал лекцию о том, как относиться к иконе.

Икона — это ведь изображение художника. Вы представьте, как мать, потерявшая сына, смотрит на его фотографию: она относится к нему, как к Господу Богу, как к живому, разговаривает с ним. Я же делаю это, чтобы научить их, как себя вести. Вот так я им растолковывал. Пронесло.

Но с «Лидо» было сложнее. За коллективный поход в кабаре «Лидо» на меня нападали просто зверски и на полном серьезе говорили, что я повел советских артистов в гнездо разврата. Я отбивался: товарищи дорогие, там никакой проституции не было. Это нам нужно с профессиональной точки зрения, а не с моральной.

Мораль и профессия — вещи разные! Тогда ведь каленым железом выжигали индивидуальность, хотели, чтобы мы были похожи друг на друга, как серые лемминги. Время было во многом идеологически уродливое, например, нельзя было влюбиться. Не дай бог, кто влюблялся и уходил из семьи! Хотя природа человеческая неизменна, всегда кипели страсти и шумели любови. Большие и малые, но все это прикрывалось ханжеским самотканым одеялом.

Я отбивался: товарищи дорогие, там никакой проституции не было

Еще помню случай. Я был в Югославии, уехал туда чуть раньше нашей труппы, нужно было кое-какие организационные вопросы решить. Вдруг мне звонит Элла Петровна Левина, она была завлитом театра:

— Нас 11 человек в аэропорту, не выпускают в Белград по политическим соображениям. Актер Рамзес Джабраилов где-то выступал и что-то сказал не так.

Я в наше посольство мчусь:

— Вот такая ситуация. Если они сегодня не приедут, то мы сорвем гастроли.

— Мы должны через телетайп передать в Москву, — лениво отвечают посольские.

— Сейчас, сию минуту надо связаться с министром культуры СССР Екатериной Фурцевой. Кроме нее, никто не сможет выйти на самый высокий уровень и решить вопросы, чтоб выпустили! Это какой телефон — с Москвой связаться можно?

— Можно, — нехотя кивают посольские.

Я набираю номер Фурцевой.

— Екатерина Алексеевна, — говорю, — у нас гастроли под угрозой срыва, труппа сидит в аэропорту. А на спектакль обещал прийти лидер Югославии Иосип Броз Тито. Вы представляете, какой шум может подняться?

Фурцева очень не любила секретаря ЦК по идеологии Михаила Суслова, а этот запрет исходил от него. Она позвонила главному коммунисту Москвы Виктору Гришину, затем Суслову позвонила — и дана была команда отпустить всех.

Артисты прилетели. У нас была ночная репетиция, на следующий день играли, открыли гастроли. Вот так порой все решалось.

…Иногда я вдруг по поведению наших руководителей понимал, что кто-то у нас в коллективе «постукивает». Мои телефоны — рабочий и домашний — слушали долгие десятилетия, я в этом даже не сомневаюсь. У ребят, видимо, была не очень хорошая аппаратура. Часто в трубках что-то трещало и кашляло. Иногда задумаюсь: господи, сколько же денег на откровенную ерунду государство тратило и тратит! Ну что им до моих разговоров? Что они там могли крамольного услышать?

Бог дал мне счастливую судьбу и крепкое сердце

Я даже не бабник по жизни был, мне всегда хватало моих жен. Природа у меня такая… И здесь слухачи ничего интересного найти не могли. Стукачи на гастролях были всегда. Во всех выездах за границу в труппе был кагэбэшник, он числился помощником директора.

Тут как повезет, были среди них ребята хорошие, а были откровенные говнюки. Одна из главных бед России — стукачество. Капают друг на дружку на всех уровнях — от ЖЭКа до администрации президента.

И часто эти ядовитые капли пробивают здравый смысл и совесть. Помню, приезжаем в Мадрид, и мне сообщают: в газетах вышла статья о том, что артист Алексей Маслов попросил во французском посольстве политического убежища.

У меня телефон в номере накалился докрасна! Поехал я в полицию, естественно. С переводчиком. Как-то мне его надо оттуда извлечь, чтобы он доиграл спектакль, а потом — пожалуйста, я сам его посажу на самолет в Париж. На следующий день его отправили во Францию. А почему — девка какая-то в него влюбилась там. Он в Мадрид — и она в Мадрид.

Леша артист оказался средний. Не нашел он себя ни в театре, ни в любви. Мне жалко его родителей: отец у него был замечательный мужик, в Министерстве обороны СССР работал. И жалко театр, потому что пришлось заменять, вводить, столько объясняться, отписываться.

Любимов в то время был уже лишен советского гражданства и жил в Израиле. Так вот, я позвал его на испанские гастроли нашего театра. У меня артист сбежал, а тут еще антисоветчика Любимова пригласил…

Вы представляете, какая мне была устроена выволочка! Бог дал мне счастливую судьбу и крепкое сердце. Многих после таких «купаний» разбивали инсульты и инфаркты.

Из биографии

Николай Дупак родился 5 октября 1921 года в селе Старобешево Донецкой области. Учился в Ростовском театральном училище при Театре Завадского, где окончил три курса. Окончил Оперно-драматическую студию в Москве. Воевал на Великой Отечественной войне в составе 7-го кавалерийского корпуса, преобразованного в январе 1943 года в 6-й гвардейский кавалерийский корпус. Награжден боевыми орденами и медалями. Трижды был ранен, получил инвалидность II группы. В 1944–1963 гг. служил актером и режиссером Театра имени Станиславского. В 1963–1977 и 1978–1990 гг. – актер Театра на Таганке. Директор Театра на Таганке в 1964–1977 и 1978–1990 гг. В 1977–1978 гг. – директор Театра на Малой Бронной. Был советником генерального директора театра зверей «Уголок Дурова» по творческим и строительным вопросам. Заслуженный артист России и Украины.

Использованы фото с сайтов: photo.may9.ru, ok.ru, old.zakprf44.ru, biletico.ru, liveinternet.ru, vokrug.tv, dev01.devhub.seven-days.ru, www.vokrug.tv, goinway.ru, omn-omn-omn.ru, ribalych.ru​, kp.ru.

Александр Ярошенко

Рубрика отражает субъективную позицию автора и не является продукцией информационного агентства «Амур.инфо».

Просмотров всего: 940

распечатать

Комментарии
  • Порфирий Петрович

    Порфирий Петрович
    3 недели назад

    если я правильно понял, это про изнаночную сторону жизни театральных коллективов, нечто наподобие корзины с грязным бельём, где все виноваты во всём, кроме меня, любимого и всегда во всём правого?

    вот с такой психологией потом и пишут артисты после визита в город Благовещенск, что он пропах мочой. Или я не прав...

  • Nikodim

    Nikodim
    3 недели назад

    московские уже наслушались старых историй, а так хоть провинция "интересуется", можно из колодца истории черпануть немного. хотя видно по дядьке, зла он не держит, больше с пониманием ко всему относится. видимо выговориться хотелось. в силу возраста возможно на прощание.

  • Uran239

    Uran239
    3 недели назад

    Что-то я не понял мысли нашего болтуна, занялся бы лучше медициной и поборами в школах, глядишь и польза будет.

Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь